СОДЕРЖАНИЕ: часть1; часть2; часть3

Часть III

Проснулся от тишины. Не от мертво шелестящей тишины вечного мрака, а от живой тишины теплой Земли, ровно дышащей осенью. От тишины медленного света, желтым квадратом падающего из окна на пол и мягким полумраком отраженного по смолистым сосновым стенам.
Снаружи не доносилось ни звука, лишь свет медленно лился и лился в маленькое окно. Я смотрел на него и волновался все больше. Свет пах прелой листвой, мокрой полынью, и мне казалось, что вот-вот он может весь вылиться.
Неужели в самом деле я на Земле? Или это все еще сон?
Спрыгнул со скрипучих нар, наскоро оделся и распахнул дверь: сумрачный день клонился к вечеру, над Землей, цепляясь за мокрую тишину желтых лесов, торопились низкие облака. Сколько их пронеслось, пока меня не было на Земле?!
Я попробовал развести костер. Сначала он горел неохотно и дымно, но потом, несмотря на изредка налетающий дождь, вдруг разошелся, затрещал радостно и шумно. Чайник скоро забулькал, отдуваясь паром.
Из избушки вышел Володя. Долго стоял на крутом берегу. Трогал траву, деревья. Присел к огню. Мокрым золотом на краю поляны шелестели березы.
- Странно как-то... и даже трудно на Земле в первый день после пропасти, - глухо сказал он. - Еще вчера жили космическими категориями - в миллионы и миллиарды лет, а тут вдруг тоска по опавшим листьям, и до ужаса больно за каждый пролетевший на Земле без тебя день.
Снова зашелестел дождь, загнал нас с чайником а избушку. То что-то спокойно и шумно рассказывал густеющим сумеркам, то опять утихал. Последняя избушка этой дороги была удивительно уютной.
Почему я так люблю вот такие хмурые низкие дни со скромным закатом?

Подожди, а ведь завтра у меня день рождения. Я совсем забыл об этом. Интересно, какому дураку первому пришло в голову делать праздник из этого грустного дня? Еще один круг пронесся я вместе с Землей в пустоте Вселенной. И опять в дороге. Как и в прошлом году. Как и два года назад. И каждый раз в этот день над Землей плыли низкие облака.
В речной темноте плескалась рыба, за стеной недовольно кряхтел наш промокший костер.
- Запомни свой сон, - давая мне место на нарах, сказал Володя. - Сны в день рождения сбываются.
Но никакого сна я не увидел. Только под утро проснулся оттого, что под меня подтекла просочившаяся через прогнившую крышу вода.

Чтобы перетащить от пропасти к реке все снаряжение и привести в порядок плоты, понадобится, по крайней мере, неделя. А что, если устроить себе небольшой праздник - пройти за эти дни осенними хребтами в конец Полуденных гор и там подождать ребят? Сделав большую петлю, река как раз подойдет туда. Ведь уже несколько лет подряд мы планируем сделать разведку Полуденных гор, но все не хватает времени.
Эта внезапная мысль не давала покоя всю ночь. Утром рассказал об этом Володе.
- Иди, конечно, справимся без тебя.
- Только дождитесь завтрака, - поддержал его Степаныч. - Позавтракаете и пойдете.
Быстро собрал рюкзак, вверх по ущелью поднялся на плато. Мокрые березы бросили в лицо россыпи брызг, шел легко, после полудня наскоро перекусил у мшистого родника под развалинами известняковых скал и двинулся дальше.
Для ночлега выбрал большую поляну на пологом склоне, чтобы вокруг было как можно больше воздуха и света. Ночью по крыше палатки стучал дождь, и я был благодарен ему за тихие и спокойные мысли. А утром снова бежал прощальными и звонкими осенними лесами. И совсем не было усталости, в сумерках с сожалением сбрасывал с плеч рюкзак, и только шелест костра отрывал меня от мысли, что, если бы не ночь, можно было бы еще пройти километров пятнадцать. Костры неторопливо и спокойно рассказывали мне о времени, пролетевшем на Земле без меня, о ветрах, постепенно разрушающих камень, об умерших деревьях, которые теперь горели в нем и превращались в золу. Живые сосны молчаливой стеной стояли вокруг поляны и прислушивались к их неторопливому разговору.
На третий день в одном из распадков наткнулся на еле заметную, заросшую густым подлеском старую просеку. Она поднималась вверх по хребту к самым скалам, по ней, туда же, сгорбившись, тащились полусгнившие телефонные столбы с обрывками ржавой проволоки, а там, на самом верху, на скалах чернел большой крест. Этот крест показался мне очень странным, и я свернул с тропы на просеку, решив, что много времени это не займет.
Крест оказался полусгнившей и покосившейся деревянной вышкой, рядом на поляне приютилась крошечная избушка, к которой и тащились телефонные столбы. Отсюда в свое время, видимо, следили за лесными пожарами, потом эту заботу взвалили на самолеты и о вышке с избушкой забыли.
В избушке не было даже окна, в ней не было даже печки, я осторожно открыл припертую посохом дверь, присел на нары. На полке лежала соль, спички, махорка и несколько окаменевших от времени сухарей, в углу валялось помятое ведро.
Поднялся по шатким скрипучим перекладинам на вышку: во все четыре стороны лежали горбатые хребты с желтыми и багряными мазками березовых и осиновых перебродов, дальше горы были совсем синими, и я решил, что оставшиеся дни буду жить здесь.
Стал обходить свои владения. Первым делом - вода. Раз срубили избушку, где-то рядом должна быть вода. И правда, тропинка, выбитая по витым корневищам полувековых сосен, привела меня к маленькому роднику.
...Возвращаясь с водой, остановился на опушке, отсюда избушка, уткнувшаяся в косогор, казалась совсем игрушечной. Вокруг нее вверх по горбатой поляне рассыпались вразброд березы, а чуть дальше по пригорку холодным пламенем полыхали заросли рябины. Кусты рябины взбирались даже на скалы, а за поляной бронзовой стеной снова молчал сосновый лес.
Я открыл дверь настежь, выбросил с нар старое, пыльное сено, ножом стал резать на постель жухлую траву. За этим и застала меня ночь.
Далеко на севере замерцали редкие огоньки первых деревень, с юга хребты по-прежнему были пустынными. Я устал с дороги и не стал разводить костра. Под нарами возились мыши, почему-то мне снилось южное море в торосистых разводах, а утром я обнаружил, что мыши уничтожили половину моих съестных запасов.
Я проснулся от холода. Было по-горному гулкое утро, желтые березы упруго упирались в холодное до густой синевы небо. Я выглянул из избушки: на траве, на рыжих скалах лежал иней, а вода в ведре покрылась льдом. Подняв воротник куртки, пошел за хворостом. Было до того тихо, что звенело в ушах, но вдруг откуда-то из ущелья потянул ветер, и я остановился, пораженный. Было впечатление, что кто-то напролом ломится через лес; это, прихваченные морозом, густо сыпались листья. Сыпались как-то слишком торопливо, легко и отрешенно - без боли, без сожаления.
С первым морозом началась настоящая осень: еще вчера листья падали редко, как бы нехотя, а сегодня над поляной, над лесами, над всеми Полуденными горами висел их печальный смех.
С трудом нашел родничок: он весь был засыпан листьями. Листья устилали и его дно, и, когда я черпал воду, несколько холодных золотых пластинок прилипло к ведру.
Мороз убил грибы, одни лишь грузди упорно поднимали на своих сильных плечах прошлогоднюю хвою и листья. Я надевал их на березовый прутик и, густо посыпав солью, держал над костром, пока соль не топилась и не впитывалась в сочную мякоть. И терпкая горечь еще долго першила в горле, ее приходилось заедать черникой.
По скрипучим перекладинам снова поднялся на вышку, положил перед собой на шершавый стол лист чистой бумаги и долго не решался написать первое слово.
Слабый ветер шептал о чем-то в переплете ветхих перекладин, таинственно и жутко им отвечали коршуны, и на душе было пустынно и гулко, как в этих заиндевелых рыжих скалах.

Слова ложились на бумагу скупые и точные, неожиданные для самого себя:
"Я снова тебя тревожу. Прости меня, но в последнюю дорогу я лишний раз убедился, что нигде на этой планете мне от тебя не спрятаться, даже под землей - не спрятаться. Нет, все-таки не может быть случайностью, чтобы в огромном мире у двух людей - только у двух людей в огромном мире! - было столько общего. Рано или поздно ты должна это понять.
Я пытался забыть тебя. Правда, одно время мне удалось убедить себя, что в моем несчастье большая и нужная правда, потому что любовь к тебе не дает мне спокойно жить на Земле, и хотя бы уже только поэтому я могу порвать с дорогой. Мне удалось убедить себя, счастливый человек не может добиться чего-нибудь большого и тем более - жить для других, - зачем, ведь он и без этого счастлив. Но это было только одно время.
Как бы то ни было, спасибо тебе за то, что ты есть. За ту холодную и спокойную тоску, которая снова и снова уводила меня в бездну и возвращала назад. Ты да же не подозреваешь об этом..."
Я сидел на вышке, низко сгорбившись над листком бумаги, и не знал, что буду делать с этими словами. Или найду тебя и скажу их вслух. Или это будет письмо, потому что я еще не скоро попаду в родной город - я отправлю их вперед, чтобы потом прийти и ничего не говорить, потому что ты уже все знаешь.
Слова лежали передо мной - весомые в своей первобытной значимости, и нужно было с ними что-то делать. Порой мне хотелось изорвать их. Но ведь можно изорвать только лист, на котором они написаны, а слова останутся. И уже совсем не изорвать, не вырвать из памяти то, что стоит за ними.
Я осторожно свернул в четвертушку ставший тяжелым лист бумаги и положил его в записную книжку рядом с красным осиновым листом.

К вечеру снова подул ветер, холодные желто-пепельные облака тускло светились над горизонтом - к морозу. Низкое солнце еще лежало на скалах между березовых стволов и гроздьев рябины, а на востоке над фиолетовыми хребтами уже нависала огромным диском лука. В ее магическом медленном свете тускло замерцали кварцитовые скалы, и тени от них таинственными провалами уходили в долины.
От избушки по самому гребню хребта тянулась тропа, время от времени выскакивала на гольцы и снова вилась по смолистым корабельным лесам.
Возвращаясь по хребту домой, еще издалека с одного из гольцов увидел на своей поляне костер.
Осторожно вышел на поляну: меж берез мирно жевал траву стреноженный конь, желтые блики лизали темные стены избушки и скалы за ней, у костра спиной ко мне сидел широкоплечий мужчина. Настороженно-внимательно поднял голову, скупо улыбнулся:
- Садитесь со мной чай пить, - он подвинулся на чурбаке, уступая мне место. - А я думаю, кто тут живет. Смолокур я. Сейчас работаю вон на том хребте. Землянка у меня там. Увидел вчера костер, ну, думаю, если завтра опять будет, съезжу. Вдруг кто-нибудь из знакомых. Так, считай, что в гости приехал.
Чай пах дымом, жестяная кружка жгла руки и губы, томительная луна поднималась все выше, мы долго молчали, шумно дули в крутой напиток.
- Смотрю, ни ружья, ни даже ножа порядочного нет. На охотника не похож. Какая нужда привела сюда?
- Просто так, отдохнуть.
- Отдохнуть? - он внимательно посмотрел на меня. - Это верно. Осень тут особенная. Вроде бы нет, нет ее, а чуть первый мороз - и зашумит листолет. В день, в два все обтрясет. И душу обтрясет, всю тяжесть выдует, потом даже страшно бывает: гулко там как-то становится. Вот еду я, к примеру, по тропе. Уже какой год вот по этим лесам слоняюсь, и все, словно в первый раз. Разину рот, как дурак, и не могу оторваться. Как во сне. Хватишься, а день уже пролетел.
Потом мы лежали в темноте на нарах. Он глухо говорил о сене, о надвигающейся зиме, под нарами осторожно возились мыши, я думал о своем, и его далекий тягучий голос сквозь шепот листопада, как древняя смутная песня, тревожил душу.
Утром снова пили чай. Поднялись на вышку, и он перечислял мне названия хребтов, полян и распадков.
Потом он уехал. Забираясь в седло, вспомнил:
- Да, я хотел рассказать тебе об осеннем гоне лосей. Ну уж ладно, потом.
Он сказал это так, словно через час-второй вернется, и мы молча улыбнулись друг другу.

Потом было еще несколько таких похожих и непохожих друг на друга дней, слившихся в памяти в один счастливый, немного горьковатый праздник: желтый студеный рассвет, иней на жухлой траве, луна меж берез и шорох сыплющихся листьев. С каждой ночью морозы становились сильнее, багряные мазки осинников внизу в долинах стали зелено-голубыми, с вышки даже в полдень сгоняли студеные сквозняки, от них приходилось прятаться за скалы, и я стал собираться в дорогу.
Собрал в кучу головешки. Долго не мог уйти. Я старался оставить в памяти все: и избушку с высокой травой на крыше, и ветхую скрипучую вышку, и желтую шелестящую вьюгу. Я знал, что никогда больше не увижу этой поляны. На свете слишком много дорог, чтобы повторять их дважды.

Второй день лежу без дела в жухлых травах на берегу реки, оставив за собой Полуденные горы. Ребят нет, видимо, мучаются на перекатах; река сильно обмелела - перед ненастьем. Березы на скалах сыплют желтые листья прямо в воду. Река несет их в ту сторону, где живут люди. На перекатах листья собираются целыми ворохами и густо шуршат.
А ведь, наверно, можно бы жить так? И кто-нибудь, наверно, живет так? Построить избу где-нибудь на тихом берегу. Грубый стол. Костер. После долгой дороги вслушиваться в дожди, в туманы. Или построить дом из грубого камня на берегу пустынного северного моря. Но без тебя мне все это не нужно.

Ребята появились только на третий день в полдень. Бросили мне шест, я перепрыгнул на плот. В самом деле, их задержали перекаты.
На воде играла солнечная зыбь. В ней качались скалы и облака. Я смотрел в воду, и меня тоже качало. Я думал о том, что вот уже прошел сентябрь, сегодня или завтра кончится дорога. Еще одна дорога, похожая и непохожая на другие. На другие она была похожа, пожалуй, только тем, что тоже не принесла ни спокойствия, ни удовлетворения. Она опять была лишь тропинкой к какому-то большому, трудному пути.
Очнулся от шумящей воды. Впереди пенился перекат. Ребята спали, уткнувшись в брезент, расстеленный на подстиле плота. Второго плота не было видно.
"Всех сморило, будет дождь", - подумал я и за кричал:
- Подъем! Как можно скорее уходить вправо!
Три шеста уперлись в дно, заиграли мышцы на жестких спинах.
- Еще вправо! - закричал я, загораясь отчаянной радостью стремительности и риска.
Но было поздно. Перекат уже подхватил плот и тащил его на камни. Теперь оставалось одно: как-нибудь проскользнуть между ними. Три пары напряженно суженных глаз смотрели в буруны. Три пары широко расставленных ног уперлись в желтые бока бревен.
"И скоро расставаться со всем этим!" - мелькнула печальная мысль, и я снова зарычал:
- Нос прямо! Хвост обрабатывай вправо!
Я надеялся пройти мимо двух бурлящих глыб. Они косо и шумно надвигались. Через десяток секунд я был уверен, что нам это удастся. Но неожиданно Толин шест попал под водой в щель между камнями, его переломило, как спичку, и, пока Толя хватал запасной, уже ничего нельзя было исправить.
- Ложись! - прохрипел я.
Плот с размаху ударило о пенящий выступ, он застонал, заскрежетал. Его медленно развернуло, ударило о второй камень, сняло с первого, понесло вниз и серединой посадило на третий. Он кренился, дрожал от напряжения, но почему-то не рассыпался.
Снова пришлось лезть в воду. Поток сбивал с ног, лишал опоры.
К полудню из-за скал выворотили тучи. Своими провисшими краями они цеплялись за береговые скалы, за деревья, вода покрылась чешуйчатой рябью. Пошел дождь, засверкал по воде, как утиные крылья. Пришло ненастье.

Дожди. Ночью и днем. В сумерках и на рассвете. Дожди, медленные и холодные. Спокойно и беззаботно рассказывающие самим себе о прожитой жизни: а что зря кипеть, теперь уже все равно ничего не изменить, все равно вот-вот придет зима.
Дожди. То забудутся, то заговорят вновь - легче, когда кому-нибудь, пусть даже самому себе, расскажешь свою беду.
Дожди. То забудутся, то заговорят вновь. Кому интересно - послушайте, нет - не надо, у каждого своя жизнь. А все-таки послушайте: может, пригодится. Может, над чем-нибудь заставит задуматься.

Напрасно вглядывались в берег - наших машин не было. И я поймал себя на мысли, что рад этому.
- Ребята, а что, если пока их нет, устроить небольшой праздник? Справить окончание экспедиции, а заодно и мой день рождения, а? Тут через перевал, километрах в семи, деревенька. Я схожу, а вы пока разберете груз?
- Давай.
Магазин оказался закрытым. Долго искал продавца, долго упрашивал его открыть. Наконец, нагруженный бутылками, пошел назад.
Почти бегом поднялся на последний увал - на нашей поляне стояли машины. И странно: мое настроение стало портиться.
"Ну, ничего, сегодня у нас будет хороший праздник", - пытался успокоить себя. Но чем ниже спускался к лагерю, все больше в меня вселялась тревога. Все снаряжение, вещи и даже палатки были погружены в машины.
- Куда вы собрались?
- Машины пришли.
- Ну и что? Утром тронемся.
- Понимаешь, мы решили не терять время, - извиняюще за всех сказал Володя. - Дожди. Дорога может раскиснуть. Ехать надо. Торопятся ведь все. Пойми.
Холодно как-то и неуютно стало мне.
- Поехали, так поехали, - равнодушно сказал я и швырнул рюкзак с бутылками в грузовик. Бутылки зазвенели.
- Я выстирал всю твою одежду, а высохнуть она не успела, - подошел Володя. - Возьми мою куртку.
- Ладно, так обойдусь, - отмахнулся я.
Машины постоянно застревали. Колеса с визгом прокручивались и хлестали в лицо жидкой грязью. Лишь под утро выбрались на дорогу. Дул холодный низовой ветер. Тьма была непроницаемой, лишь иногда тускнели по сторонам редкие светлячки первых деревень. Ветер трепал мои мокрые волосы; запрокинув голову с флягой к черному небу, я справлял день рождения, в ногах у меня в мокрой соломе спали мои ребята. Я кричал в темноту шальные слова. Я все простил им. Как никогда, я был счастлив. Как никогда, мне были дороги эти люди, которые до сегодняшнего дня шли со мной одной дорогой.
Утром я распрощаюсь с ними. На вокзале мы крепко пожмем друг другу руки и подчеркнуто сухо скажем:
- Ну, ладно, бывай! - скрывая под грубоватой мужской улыбкой внезапно нахлынувшую нежность и боль.

С первым же поездом все уехали, а на мне были две машины с грузом и еще куча мелких, но обязательных дел. Почти игрушечный поезд устучал по узкоколейке. И только теперь я, кажется, по-настоящему понял, что экспедиция окончилась. Я вдруг остался на далеком полустанке один на один с собой.
Очень внимательно, даже с какой-то болезненной ревностью присматривался к жизни маленького лесного поселка. У меня вызывали приступы счастья случайно брошенная девичья улыбка или даже неожиданно выскочивший из подворотни щенок. Все мне казалось значительным и причастным к какой-то большой тайне.
Не мог же я кричать каждому, что они живут на Земле, но не знают, что такое Земля, потому что понять это по-настоящему можно лишь тогда, когда хоть ненадолго ее потеряешь.
Но должен же кто-то им об этом сказать! Должен! Но кто? Кто? Чтобы поняли все до одного.

Почему-то с тревогой ждал встречи с родным городом. В первый же день могу встретить тебя, потому что путь с вокзала лежит по твоей улице. По крайней мере, увижу твое окно. Я смогу тебе позвонить. Да, я позвоню тебе. Я должен рассказать тебе об этой дороге. Ты не можешь меня не понять.
Страшно длинными были последние часы перед отъездом. Все тот же, почти игрушечный, поезд: узкоколейка, паровозик, несколько деревянных вагончиков.
Наконец тронулся.
Маленький поезд медленно пробирался между гулких хребтов, пронзительно кричал в пустоту, - эхо долго звенело в стылых лесах, останавливалось у одиноких лесных изб, у поленниц дров. Деревни встречали петушиным перезвоном, песнями и плясками - был осенний крестьянский праздник урожая.
Впереди два месяца отдыха, а потом снова будет очень много работы. Под землей я ни разу и не подумал, что буду делать в эти два свободных месяца.
Я поеду к морю, мне нужно хорошо отдохнуть. Я поеду к морю, я соскучился по нему.

...Можно позвонить прямо с вокзала. Нет, я не готов к встрече. Мне еще во многом надо разобраться. Я поеду к морю.