СОДЕРЖАНИЕ: часть1; часть2; часть3

Бездна, ты едва меня не уничтожила и, может быть, еще станешь моей могилой! Но сколько возвышенных мгновений счастья подарила ты мне среди всех страданий! Здесь я познал восторг поисков и опьянение открытий.

Мишель Сифр, французский спелеолог

Часть 2

Лестницу к пропасти мы забросили еще в прошлом году.
В тот день кончили работу в Ледяной пещере и возвращались в базовый лагерь. Обвешанные снаряжением, медленно тянулись долиной. Впереди Степаныч со своей потертой полевой сумкой, за мим - Володя с Аксеновым. Они несут огромный моток лестницы на длинной палке. Потом Бобров с мотком лестницы поменьше. Потом я. На мне веревки, теодолит, штатив к нему, фонари, канистра с керосином, две двухметровые топографические рейки.
К полудню подул ветер. Он путал под ногами высокую траву, рвал белые и непрочные, как дым, облака, с какой-то отчаянной радостью уносил их за горизонт.
Ветер трепал пряди берез, и листья шумели, словно птичья стая перед отлетом. Как бы договорившись, они разом бросались вслед облакам, обнажая свои тыльные матовые стороны, но ветви крепко держали их, гнулись, скрипели - и не пускали. И все дерево гнулось, готовое улететь в неведомую и зовущую даль, но корни прочно держали его в каменистой почве. И не было конца этому шелестящему ветру, и мы, пятеро, глохли от густого шороха жухнущей травы и казались себе непомерно маленькими и затерянными в бескрайней стране стремительно уплывающих облаков.
Груз становился все тяжелее и неудобней, плечи деревенели, ноги заплетались, слипшиеся волосы лезли в глаза. Привалы становились все чаще, а вставать с каждым разом становилось все трудней.
Лежишь и тянешь время. Но Степаныч молча поднимается и, не оглядываясь, уходит вперед. И мы - с трудом встаем и тащимся за ним к следующему привалу, чтобы снова ошалело упасть в горячую траву.
Уткнется потным лбом в землю Бобров. Не дойдя несколько шагов до него, повалится Володя. Рядом, широко раскинув руки, с травинкой в зубах будет лежать Аксенов и загадочно улыбаться. Знаю, о чем будет думать. О том, что как только пройдет в избушку, опять сядет за письмо. Он пишет жене почти каждый вечер. По нескольку листов и очень мелким почерком. Для меня всегда было загадкой, о чем можно каждый день столько писать.
Отдохнув несколько дней, мы снова уйдем в горы, а письмо останется в избушке ждать отправления. Если в ближайшие дни мимо никто не поплывет, к нему прибавится второе, за ним - третье, чтобы потом отправиться в путь целой пачкой.
Письма у нас забирают парни из геологоразведки. Они плывут мимо нас на плотах. Вымокшие на перекатах, они шумно окружают наш костер. Мы всегда рады им. От них мы узнаем новости, и в нашей избушке становится очень шумно и неуютно. И на несколько часов рушится размеренный и строгий экспедиционный распорядок.
Парни из геологоразведки долго не задерживаются у нас. Немного отогревшись и обсохнув, они торопятся дальше.
Дежурный выносит из избушки письма. Какой-нибудь бородач бережно завернет их в целлофановый пакет вместе со своими документами и упрячет в самый надежный карман.
Так мы отправляем письма. А обратной почты нет. Только трое из всех не пишут письма. Это - я, Толя и Рудик. Просто нам некому писать...

...- Вставайте, ребята. Теперь уже совсем немного осталось. Иначе до утра не дойдем.
Складываем в кусты снаряжение и несколько минут стоим над холодным зевом пропасти. Через два дня - спуск. Но сейчас об этом не хочется даже думать, сейчас только скорее бы дойти до избушки и - спать, спать, спать. Трепа теперь вьется по густому и темному лесу, и поэтому никогда не просыхает. Под ногами сонно хлюпают лужи, во влажном сумраке гаснут последние краски.
Идем размеренно и быстро, в ногу. Не хочется ни о чем говорить, не хочется даже ни о чем думать - лучше просто идти и идти, вслушиваясь в хлюпанье темной воды под ногами, всматриваться в темноту, чувствовать, что рядом с тобой и позади идут твои товарищи, а впереди тебя ждет костер и горячий чай.
Так, наверно, и нужно жить: работать, знать, что баз тебя здесь не обойдутся...

Из темного леса тропа выпуталась на небольшую поляну с крупными звездами над ней и неожиданно нырнула в узкое и крутое ущелье. Ноги заскользили по влажным от росы плитам, стали разъезжаться на осыпях, попадать в невидимые в темноте щели. И чтобы не упасть лицом в камни, приходилось садиться на холодные плиты и ждать, пока немного не утихнет дрожь в ослабевших ногах.
У избушки нас встретил Боря. Сонно шумел в темноте перекат, ухал филин на тускло белеющих скалах.
- Письма отправил? - спросил Аксенов.
- Нет, никто в эти дни не проплывал.
Бобров пошел к реке умываться. Я взял фонарь и спустился следом. В лодке на кормовой банке рядом с разложенными мыльницей, зубной щеткой и пастой, уткнувшись лбом в борт, сидел Бобров и спал. Неясная улыбка бродила на губах. Я не решился его будить. Позвал Володю, и мы осторожно перенесли его в избушку.
В полночь пошел дождь. Сначала он неуверенно ронял на крышу редкие капли, потом перешел в ровный шепот. Застенчивое пламя свечи трепетало на подоконнике, и его отражение, как огонек далекого костра, качалось в окне.
Я засыпал и думал, что утром надо будет встать пораньше и до завтрака успеть сплавать на другой берег за дровами.

Пропасть находится на плато в четырех километрах от нашей избушки. Каждое утро, пока дойдем до нее, до нитки вымокаем в росе. Можно бы, конечно, разбить лагерь где-нибудь рядом с пропастью, но около нее нет воды, к тому же не хочется расставаться с избушкой, а еще больше - с рекой.
Пропасть начинается стометровым провалом - колодцем в форме перевернутой воронки. Мы были на дне этого провала в прошлом году. Дальше нам путь преградил ряд новых колодцев, в одном из которых глухо ревела река. Из-за недостатка времени и снаряжения спуститься к ней не смогли. Весь год нам мерещилась эта пропасть, и вот снова стоим над ее зияющей пастью.

Зачем мы уходим в пещеры? Что нас тянет в эти грязные дыры? Нам часто задают этот вопрос.
А действительно: зачем мы снова и снова лезем в эти черные дыры в теле Земли?
Мы привыкли к мысли, что хорошо знаем планету, на которой живем: давно покорены оба полюса, и Эверест, и Мариинская впадина, и на ней нет больше белых пятен. Но это лишь наивный самообман. На самом деле наши познания о ней - всего-навсего тонкий лист бумаги, наклеенный на глобус. А что под этим листом?
Самый простой пример. Люди хотели укоротить дорогу друг к другу: строили железнодорожный тоннель Франция-Швейцария. На четвертом километре проходки случилась беда: наткнулась на пещерную полость. Мощная подземная река ворвалась в тоннель, хлынула на поверхность. Затопило долину, погибло много людей. Этого не случилось бы, если бы первыми горный массив прошли спелеологи и карстоведы.
Какова причина землетрясений и вулканов, унесших сотни тысяч человеческих жизней? Почему блуждают полюса? Предполагают, еще при нашей жизни они поменяются местами. Что это сулит нам? Почему образуются новые континенты, прежние увеличиваются в размерах или, наоборот, делятся на части. Огромные пласты земной коры низвергаются в недра планеты и исчезают там навсегда? И вообще: что такое Земля, откуда она появилась, что ее ждет впереди?
Сотни и тысячи вопросов, и на большинство из них мы пока не можем толком ответить. Как ни парадоксально, о других планетах мы знаем гораздо больше, чем о своей.
Потом: изучать Вселенную - это еще не значит лезть в космос. Наша Земля - крошечная частица, подчиняющаяся всем законам ее развития, и, может быть, не на других планетах, а как раз в недрах своей Земли люди найдут некоторые разгадки Вселенной.
Конечно же, мы, спелеологи, не можем прямо ответить на все вопросы. Но, может быть, нам удастся найти ответ на какой-нибудь частный вопрос, который в какой-то степени поможет разгадке другого.
Пещерные пропасти, в которые мы уходим, вода промыла в сотнеметровых толщах известняков, и по своим качающимся лестницам мы как бы спускаемся в многомиллионное прошлое планеты: чем глубже в Землю, тем дальше в ее пришлое. Эти известняковые толщи - не что иное, как своеобразное кладбище окаменевшей некогда жизни. По распространенности известняков в разные геологические эпохи мы даже можем косвенно судить о степени космических воздействий на планету.
Когда пробираемся по подземным лабиринтам, наши фонари выхватывают из мрака свисающие с потолка и поднимающиеся им навстречу с пола сталактиты и сталагмиты самой разнообразной формы. Мы идем между ними, словно через каменный лес, и боимся заговорить.
Представьте себе сотни своеобразных водяных метрономов, в течение тысячелетий в тайне от света отсчитывающих время. На Земле ночь сменяется днем, идут войны, погибают целые цивилизации, рождаются новые. А подземные метрономы, спрятанные от солнца, - не подвластные ни радости, ни горю, ни сожалению, - равнодушно стучат и стучат, подчиняясь каким-то общим космическим часам. Мельчайшие доли известняка, растворенные в воде, оседают на потолке и полу пещеры, с потолка начинает расти каменная сосулька - сталактит, навстречу ей с пола поднимается такая же - сталагмит, и через десятки тысячелетий время, отстукиваемое капелью, превращается в каменное дерево.
Тысячи людей в разные века в разных странах смотрели на эти странные деревья и не видели спрятанной в них сути, и только один понял, что это не что иное, как окаменевшее время.
С их помощью можно узнать об изменениях климата, происходивших на Земле тысячелетия назад и при ведших к всемирной климатической катастрофе - ледниковому периоду.
Недавно группа французских ученых-геофизиков опубликовала любопытное сообщение. Им удалось установить - по отложениям кальцита на сталактитах и сталагмитах - что со статридцатитысячного до девяностотысячного года до нашей эры на юге Европы теплело и ледники медленно отступали, в девяностодвухтысячном же году снова похолодало. Оледенение усилилось в Европе примерно к семидесятитысячному году, и только в десятитысячном году до нашей эры размеры ледников и климат стали близки к ныне существующим.

...До спуска осталось несколько минут. Всего несколько томительных минут! И стремительное волнение все больше и больше охватывает меня. Вслушиваюсь в густой шорох берез. Сейчас подойдут ребята.
И какое-то большое и странное чувство ворочается во мне при мысли о них. Всем, чего я смог добиться, всем, что смогу еще сделать, я обязан этим парням, идущим со мной одной дорогой. Без них, без их молчаливой поддержки я бы не сделал ни шагу. Быть может, я смог пройти по этим жутким колодцам только потому, что они не сомневаются во мне. И еще, я смог пройти по этим подземельям только потому, что связан с ними одной веревкой, и уже потому не имею права оступиться.
За все эти годы мы мало сказали друг другу теплых слов. После работы я с видимым равнодушием смотрю на их усталые лица. Однако какое счастье чувствовать рядом плечо друга и знать, что и без твоего плеча ему не обойтись. Веревка, которая связывает нас, не просто капроновая веревка. Словно артерия, наполненная горячей кровью, она связывает нас.
Человек сам для себя всегда в какой-то степени "белое", неисследованное пятно. Часто мы не знаем, что ищем. Часто не знаем, чего хотим от себя и от других. Может, поэтому снова и снова уходим.

Искать. Искать самих себя. Искать и находить в себе белые пятна. В пути узнаешь цену себе и цену идущему рядом с тобой.
Первое впечатление о человеке часто бывает ошибочным. Да и не только первое. Иногда человек так умело носит маску, что и сам не подозревает об этом. И, может, сам считает себя сильным. А потом сталкиваешься с горькой неожиданностью: этот сильный человек, на которого ты и надеялся-то, может, даже больше, чем на других, оказывается тряпкой, или еще хуже - эгоистом.
Может быть, работа в необычных условиях дает возможность посмотреть немного иначе, как бы со стороны, на себя и на весь мир. И становится больно. За всех нас, живущих на этой маленькой трагической планете. За нашу разобщенность, несмотря на то, что мы живем шумными городами. За нашу почти детскую забывчивость.

Я помню наш первый спуск в пропасть. Тогда у нас не было почти никакого снаряжения. Теперь, когда, при случае, вспоминаем о тех днях, удивленно качаем головами: как все это могло окончиться благополучно? Видимо, все сошло нам с рук только потому, что мы даже не подозревали, какой опасности себя подвергали. Теперь на этот риск никто из нас, наверное бы, не решился.
Я никогда не смогу забыть этот штурм и потому, что тогда струсил. Я должен был, но не пошел в пропасть первым, а потом всю ночь не мог уснуть. Помню, как восемь часов подряд в пропасти висел Бобров, пытаясь распутать сбившуюся при спуске в ком лестницу и очищая уступы от живых камней. Он был уже в каком-то десятке метров от дна колодца, но Степаныч приказал ему подняться наверх, потому что Бобров вымотался до предела. Бобров подчинился приказу, но весь год не мог простить себе того, что не первым шагнул на зернистый панцирь ледника, на котором еще никто никогда не был.
Помню, как так и не распутанный Бобровым ком подо мной неожиданно распутался, и я вместе с лестницей полетел вниз. Но тут же меня сильно рвануло обратно, лестница завизжала от напряжения, меня бросило куда-то в сторону, в другую, с размаху ударило в стену...
Судорожно вцепившись в перекладины и втянув голоду в плечи, вслушивался я в свистящий мимо меня камнепад. Один из камней ударил в лестницу где-то выше меня. Лестница вся содрогнулась, словно в предсмертной судороге, меня опять куда-то рвануло, взорвавшийся камень десятком осколков больно хлестнул по каске, по спине, по ногам...

...Поскрипывал на огороде колодезный журавль. И вода, переливаясь через края бадьи, по ставкам колодца звенела вниз. Обжигая студеной водой босые ноги, несу ведро между грядок...

...Открыл глаза. Медленно поскрипывала, словно всхлипывала, надорванная лестница. Звенела капель. В черную пустоту мимо меня плыли хлопья мха. Я осторожно запрокинул голову: чуть выше меня, позванивая, покачивались четыре перерубленные камнем перекладины.
Неужели и трос где-нибудь перебит? Нервная лихорадка била меня все сильней, я боялся пошевелиться, не говоря уже о том, чтобы продолжать спуск. Мне казалось, что тогда надорванная лестница сразу лопнет.
Ужас отобрал последние силы. Меня выволокли наверх на страховочной веревке.
Торопливо на четвереньках отполз от обрыва. Сбросил обвязку. Отошел еще дальше. Я боялся, что сейчас весь уступ вместе с деревьями и нашей лебедкой обрушится вниз.
Лежал в теплой траве и еще долго не мог прийти в себя. Дал себе слово, что больше даже близко не подойду к краю пропасти. Но уже на другой день, чуть не теряя сознание от ужаса, снова шагнул за холодный обрыв.
Я помню, как этого ледника, наконец, достиг Володя и у нас был большой праздник. Как раз начался обложной дождь, мы сидели под навесом скалы около пропасти и грязными руками черпали из ведра холодную я пригоревшую рисовую кашу. Ложки забыли в избушке. И всегда серьезный Степаныч счастливо улыбался. Он нетерпим к любой грязи и долго не решался приступить к еде подобным образом, но голод есть голод, в конце концов, он крякнул, засучил рукава и запустил свою жилистую, черную от земли руку в ведро.
Потом было много штурмов, было много побед, но эта победа, может быть, самая наивная, останется для нас самой большой.

...Я начинаю готовиться к спуску. Одеваюсь. Теплые брюки. Толстый шерстяной свитер. Шерстяные носки...
Неторопливая и строгая последовательность. Она совсем не обязательна, но она ничего не дает забыть, а поэтому спасает нас от случайностей.
...Грубые штормовые брюки с толстыми брезентовыми заплатами на коленях. Тяжелые горные ботинки. Штормовая куртка с капюшоном из брезента помягче...
Одеваюсь медленно. Даже слишком медленно. Словно стараюсь растянуть эти волнующие минуты. И тело постепенно наливается медленной и радостной силой.
...Каска вся в царапинах. Широкий и тугой ремень. На нем большой нож, компас и аккумулятор налобного фонаря.
Теперь проверить, все ли на месте: запасной карманный фонарь, три свечи, спички в гильзе, залитой парафином, медаптечка, записная книжка.
И самое последнее, самое волнующее - затягиваю на груди узел обвязки. Этот конец веревки я потяну за собой в пропасть, на другом, широко расставив ноги, останутся ребята, а с ними небо и шорох жухнущей травы.

Как только шагнул за обрыв и почувствовал за плечами упругую струну веревки, тревожное волнение сразу же сменилось спокойствием.
Лестница скрипит, медленно вращается из стороны в сторону: то висишь в середине колодца, то оказываешься плотно прижатым к сырой и холодной стене.
Мимо меня медленно проплывают зеленые мхи, темные дыры гротов, полусгнивший ствол березы, застрявший на одном из уступов, гигантские черные трещины, прорезавшие толщи известняка, языки серого льда, - с них сочится вода. И, вслушиваясь в звенящий шорох капель, в напряженный шорох известняковых толщ, в грозный шорох невидимого внизу потока, я снова проникаюсь к пропасти великим и волнующим уважением.
Небо становится все меньше и меньше. Теперь уже трудно определить, голубое оно или облачное, отсюда оно просто маленькое серое пятнышко, от этого что-то глухо замирает внутри.
Следом за мной спускаются ребята. И вот мы уже втроем стоим на дне первого колодца среди гигантских навалов камня и льда. Все это когда-то свалилось сверху. Когда? Кто знает. Может, неделю, а может, и сотни лет назад.
Чуть в стороне от лестницы зияет второй колодец. В глубине его уже ясно слышен рокот подземной реки. Но пока оставляем этот колодец в покое, сегодня у нас просто разведка. На краях колодца висят огромные козырьки льда, и куски его время от времени рушатся вниз. Может быть, удастся найти другой подход к реке, более безопасный.

Последний раз смотрим в крошечный кусочек неба. Уходим под своды. Позади исчезают последние блики рассеянного света.
Хочу предупредить ребят, что скоро будет небольшое озерцо, но тут же сам выше колен оказываюсь в ледяной воде. Вода в подземных озерах до того прозрачна, что заметить ее можно только по отражению луча фонаря. Может получиться и такое: кажется, что глубина озера только по щиколотку, и вдруг проваливаешься в воду с головой.
Метров через пятьдесят путь нам преграждает обрыв. Здесь мы остановились в прошлом году. Отсюда начинается путь в неизведанное. Свечу вниз: под нами, перпендикулярно ходу, по которому мы пришли, лежит гигантская галерея.
Привязываю к каменной колонне веревку, с Володей спускаемся вниз. В потолке чуть теплится фонарь оставшегося там Аксенова.
Решаем идти сначала влево от веревки. Ходы разветвляются чуть ли ни на каждом шагу. Чтобы не заблудиться, выкладываем на своем пути указатели из камней. Наши шаги гулким шорохом отдаются в сводах. Вдруг Володя трогает меня за плечо.
- Смотри!
Впереди сочится неясный свет. Удивленно смотрим друг на друга. Выбираемся на какие-то ледяные глыбы. Выпрямляемся - и замираем от неожиданности: рядом болтается конец лестницы, по которой спустились в пропасть.
Кричим, просим еще на несколько часов отсрочить контрольное время. Снова уходим в темноту - по только что открытому ходу. Во многих местах наши мощные фонари не находят потолка.
Озеро. Снова колодец, в него падает ручей. Из черной пасти поднимается холодный туман. Позднее этот Колодец мы так и назовем: Туманный.
Сами того не замечая, идем все быстрее. Начался большой глинистый подъем. Потолок сразу понизился, то и дело задеваем касками. На каждом метре кажется, что сейчас он сомкнется с полом и нам придется повернуть, но фонари выхватывают из мрака все новое я новое пространство.
Подъем все круче. Теперь идем уже на четвереньках, а где и ползком.
Такой же длинный и крутой спуск. Этот подземный перевал потом мы назовем "Эверестом". Почти бегом идем огромной галереей все дальше в глубь Земли, пробираемся каменным мешком к не видимой подземной реке. Но везде путь к ней преграждают колодцы. Пока обходим их стороной.
Скелет медведя. Вытянутый вперед череп между раскинутых лап. Типичное пополнение медленно умирающего животного. Видимо, медведь нашел свой конец здесь. Но как он попал сюда? Упал в колодец? Но там он наверняка разбился бы насмерть. И если даже до пустить, что после падения остался жив, - как смог, раненый, в абсолютном мраке преодолеть столько спусков и подъемов, не слетев ни в один из колодцев?

Уже давным-давно должны были вернуться к лестнице. Знаем, что на Земле беспокоятся, но неведомая сила все гонит и гонит нас вглубь.
Тупик. Разочарованные, садимся отдохнуть перед обратной дорогой. Остается только заглянуть в небольшой боковой ход, но ход вдруг расширяется, в нем чувствуется поток воздуха. И снова идем в темноту. Сто метров, двести, двести пятьдесят... Лучи фонарей выхватывают из холодной пустоты тускло мерцающие сталактиты и сталагмиты, сверкающие ледяные колонны, застывшие каменные реки и каскады.
Пустота бросается из стороны в сторону, вверх, вниз - словно старается убежать от настигающего луча света, за каждым поворотом грозит оборваться тупиком, но луч фонаря неутомимо гонит ее все дальше, заставляя беспорядочно метаться в поисках мрака и тишины.
Но вдруг луч беспомощно повисает над обрывом. Снова колодец. По нему звенит ручей, и из пустого зева поднимается сырой и холодный туман.
Надо возвращаться, незаметно наваливается усталость. Кое-как добираемся до "Эвереста". Устраиваем привал. Фонари еле светят, но запасные батареи пока не трогаем.
И снова карабкаемся по глине, потом по россыпям гигантских глыб...

Через несколько часов выходим к лестнице. Задрав головы, молча смотрим в серый кусочек неба. Значит, уже утро. Только что взошло солнце. Ночью был небольшой дождь.

Самое лучшее время, пожалуй, когда над нашей поляной повисают сумерки. Мы только что вернулись с работы, ноги натруженно гудят, в плечах приятная усталость, и не можешь надышаться густым земным воздухом. На крутом берегу - костер. В избушке в это время зажигают свечу, ее слабый язычок колеблется в желтом сумраке. Посвистывая крыльями, к дальнему плесу, огибая нас стороной, тянутся утки. Сонно шумит перекат. Чай обычно завариваем душицей, которой на нашей поляне очень много. Душица уже начинает отцветать, лиловые лепестки сыпятся на тропинку, по которой мы уходим к пропасти.
У нас плохо с дровами. Весь сухостой сожгли еще в прошлом году. Теперь за дровами приходится плавать на другой берег или спускаться вниз по течению за скалы.
С каждым днем все чаще и чаще по крыше принимается шуршать дождь, торопит нас, напоминая о приближающейся осени. В некоторых местах крыша прохудилась, починить ее не хватает времени, и редкие крупные капли задумчиво стучат по нарам.
В ожидании ужина Степаныч выходит на прогулку. Натягивает высокие резиновые сапоги. Берет зонтик, который бог весть как попал к нам в избушку. Сырые хребты наглухо затянуты облаками. Клубится туман над перекатом, дым костра низко стелется над рекой.
Степаныч в грязной мятой шляпе и пиджаке, который во всю спину разошелся по шву, медленно и важно уходит к скалам. Возвращается уже в густых сумерках, весь вымокший, но довольный.
После ужина поленницей накладываем в костер толстые витые чурбаки. Костер сопит, потом начинает весело гудеть. Рассаживаемся вокруг костра. Постепенно проходит усталость, спокойствие проникает в душу, и мы становимся еще ближе друг другу.
В полночь звезды, промытые студеным воздухом, становятся очень яркими. В смутно сверкающих скалах начинает кричать филин. Складываем шипящие головешки в середину костра, поеживаясь от холода, уходим спать.

Снова подъем на рассвете. Снова крутой тропой по ущелью тянемся к перевалу. Жгучая роса быстро раз гоняет сон. Солнце чуть поднялось над сырыми полянами, а мы опять уходим под землю.
Нас четверо. Мы - штурмовая группа. Наша задача - прокладывать дороги остальным: навешивать лестницы, устраивать переправы через щели и подземные реки.
За нами пойдут топографы. У топографов уже настоящая работа. У нас стремительный бросок: пройти как можно больше, выдохнуться до предела - и на зад, к солнцу. У них же - изнурительный труд. День за днем медленно тянуть нить геодезического хода - иногда всего несколько десятков метров в день. Мы - из штурмовой группы - идем вслепую, под землей почти невозможно ориентироваться, пещера мечется из стороны в сторону, скручивается спиралью, и мы, как на волшебников, смотрим на топографов, на ниточки геодезических ходов, вьющихся на их планшетах.

С каждым днем уходим все дальше. И все дальше, разветвляясь, а иногда снова соединяясь, тянутся под землей цепочки геодезических знаков: 401, 402, 403... 505, 506... 987, 988... Каждая "точка" - маленький осиновый колышек, воткнутый в глину или зажатый между камнями.
С каждым днем проходим все меньше. Потому что, прежде чем шагнуть в новое, каждый раз приходятся повторять пройденное вчера. Скоро, видимо, придется разбивать стационарный подземный лагерь.
Вчера под ногами впервые появилась жижа. Пришлось залезать в сапоги. Особенно много неприятностей грязь приносит опять-таки топографам.
Топографическая съемка и на земле - нелегкое дело, особенно в горах; под землей же она превращается в настоящую пытку. Сколько нужно труда, чтобы установить теодолит на крутом и скользком склоне! Нужно подсветить одну шкалу теодолита, другую и так называемую "точку". Нужно осветить тетрадь, чтобы записать очередной отсчет. А рук всего две. В некоторых же местах теодолит установить просто невозможно, тогда ведем съемку горной буссолью. Мерная лента постоянно застревает в щелях, обрастает грязью, то и дело приходится замерзшими руками счищать с нее глину, чтобы прочесть цифру на шкале. Расстояние между "точками" на земле обычно измеряется десятками, а то и сотнями метров, под землей же это чаще всего пять-шесть метров. А иногда следующая "точка" находится на дне колодца. Приходится несколько часов добираться до нее.
За топографами идут геоморфологи. Нити ходов обрастают деталями. Геоморфологов интересует все: породы, слагающие пропасть, толщина пластов, угол их падения, трещиноватость, натечные образования, их распространенность, форма, цвет, объем, расстояние от стен, отдельных каменных глыб...
И так изо дня в день. Ошибается тот, кто думает, что спелеология - сплошной романтический риск, головокружительные спуски. Все это, конечно, есть. Но это лишь одна сторона спелеологии, может быть, парадная. Это только начало ее, дальше ждет каторжная работа.
Конечно же, приятно готовится к спуску: последние минуты торжественного волнения, первый шаг в бездну. Но это только один-единственный праздничный день в экспедиции. За ним следует многосуточный изнурительный штурм, в котором ничто заранее нельзя предугадать. А после него, уставший, мокрый, простывший, ты не имеешь права отдохнуть, пока из пропасти не поднимут последний рюкзак и не поднимется последний товарищ.
А сколько снаряжения накапливается в пропасти за время работы! Чтобы его вытащить, иногда приходится затратить несколько дней. Никакой романтики, просто с утра до вечера таскаешь по узким щелям и колодцам грязные рюкзаки, с утра до вечера таскаешь сырые палатки, рюкзаки с одеждой, рюкзаки с образцами, мешки с бутылками воды - из реки, из озер, с ледника. Все это нужно тщательно упаковать, чтобы не раздавить. Мешки с лодками, мешки с примусами, фонари, сотни метров и килограммов лестниц и веревок. Все это цепляется за уступы, застревает.
Потом надо вытаскивать лестницу из последнего стометрового колодца. Если просто тянуть вверх - ее никогда не вытащить. Нужно привязывать к нижнему концу веревку, перетаскивать другой конец веревки на противоположную сторону пропасти и тащить. Перекладины цепляются за уступы. Приходится по веревке спускаться к ним, а через десяток перекладин лестница застревает снова.
Потом эту накопившуюся кучу снаряжения нужно через перевал перетащить к реке. Потом нужно рубить плоты. Потом... Сколько еще будет таких "потом", что бы, в конце концов, вернувшись в город, снова почувствовать, что тебе чего-то не хватает.

Степаныч с Борей сейчас ведут геоморфологическое описание западных галерей. Каждый день, прежде чем приступить к работе, им приходится пройти около двухсот метров узких глинистых ходов, потом спуститься по двадцатиметровой грязной лестнице, потом по ледяному желобу, рискуя сорваться в щель. Потом они преодолевают ползком узкий и низкий лаз, по дну его бежит небольшой ручей. И каждый раз им приходится раздеваться, потому что в гидрокомбинезоне в этот лаз не протиснуться. Они складывают одежду в полиэтиленовый мешок, ложатся голыми в ледяную воду и ползут, цепляясь за острые камни.

Рудик:
- Володя, что это за камень?
- Где ты взял его?
- Торчал в стене, в желобе. Когда спускался, распорол о него комбинезон.
- Это окаменевшей моллюск. Он жил два с поло виной миллиона лет назад.
- Два с половиной миллиона лет назад? - Рудик задумчиво перекладывает камень из руки в руку.
- Да, можно увидеть в этом окаменевшем моллюске просто камень, о который распорол комбинезон, но можно увидеть и живой организм, который жил на Земле два с половиной миллиона лет назад. Хочешь не хочешь, приходится привыкать думать такими вот временными категориями, как сотни тысяч и миллионы лет. После этого на все начинаешь смотреть несколько иначе...
Многое зависит от того, как смотреть, а не на что смотреть. Миллионы людей еще в школе изучали глобус. Тысячи из этих миллионов рассматривали этот глобус более внимательно, но только один обратил внимание на то, что береговые линии материков Европы и Африки с одной стороны Атлантического океана и обе их Америк с другой при наложении совпадают. Оказалось, что все материки в прошлом составляли единый континент, который по неведомым пока нам причинам впоследствии раскололся, и мы - со своими проблемами, бедами и радостями, войнами и границами - не кто иные, как вечные плотогоны, дрейфующие на своих материках. Разве не может быть, что Земля расширяется, и материки расползаются по ней, как рисунки на надуваемом шаре?
Или взять тот же каменный уголь, если уж заговорили о камнях. Он до того стал обыденным в нашей жизни, что мы воспринимаем его как само собой разумеющееся. Или - нефть, газ. Можно посмотреть на них просто как на горючий камень, горючую жидкость или горючий газ, а можно увидеть в них преемственность жизни. Каждое из этих веществ - это накопленная веками энергия умерших миллионы лет назад живых существ и деревьев, переданная нам в наследство. Жизнь, даже умирая, не умирает. Умирая, она добавляет к запасам, спрятанным в недрах планеты.
Володя трогает стоящую рядом сталактитовую колонну.
- Вот сталактиты. Между прочим, они позволяют заглянуть не только в климатическое прошлое планеты, но и в будущее. Изученная по ним периодичность прошлых климатических эпох, связанная с какими-то, пока неизвестными нам явлениями, дает право предполагать, что приближается новый ледниковый период. Возможно, что льды снова покроют не только Евразию и Северную Америку, но и Южную Америку и Африку. Человечеству, может быть, уже пора думать об этом. Ведь по мере похолодания, видимо, будут постепенно видоизменяться или даже исчезать многие растения и животные. Может случиться так, что они не смогут приспособиться к понижению температуры. Может быть, уже в ближайшее время это каким-то образом скажется на урожайности наших полей. По планете со временем прокатится цепь извержений вулканов и землетрясений. Они всегда сопутствуют похолоданию. Начнется новое Великое переселение народов, так как ныне наиболее населенные части планеты окажутся подо льдом.
- А как с границами? - усмехнулся Рудик.
- Будем надеяться, что на Земле к тому времени уже не будет никаких границ.
- По той простой причине, что люди к тому времени вымрут, как ихтиозавры?
- Нет. Если бы нам суждено было погибнуть, то мы вымерли бы еще во время прошлого оледенения. Как мамонты. Но мы забрались в шкуры мамонтов. И мы приручили огонь.
- А надо ли вообще вселять в людей тревогу? За чем думать о том, что будет через несколько десятков тысяч лет?
- Конечно, легче жить, свято веря, что Земля незыблема, что она плыла, плывет, и будет плыть на трех китах. Но...

Не вернулась в назначенное время группа Степаныча. Никто не ложится спать. Все с надеждой посматривают на тропу. Каждый выдвигает свою версию, почему они задержались. Этим мы пытаемся успокоить себя.
Нужно хотя бы немного отдохнуть. В ночь все равно никуда не выйдешь, а разговорами делу не поможешь. Если не вернутся до трех - последний срок, - на рассвете, в пятнадцать минут четвертого, уходим на по иски.

Всю ночь - зыбкий тревожный сон. Вздрагиваю от каждого шороха. Два часа... Скоро вставать. Я уже представляю, как все это будет.
- Володя! - осторожно трону за плечо.
- Что?
- Вставай!
- Не вернулись?
- Нет.
- Коля!
- Что?
- Не вернулись.
- Толя!
- Ага.
- Поднимайся. Не вернулись...
...Беру фонарь, переваливаюсь через край, свечу на нижние нары и облегченно вздыхаю: на них спокойно храпит Боря. Значит, вернулись.
Несколько минут смотрю в светлеющее окно, с захватывающей горло теплотой прислушиваюсь к дыханию ребят и закрываю глаза.

Стоим посреди промозглого угрюмого зала. Около стены друг на друге шесть вымазанных в жидкой глине рюкзаков. Это оборудование подземного лагеря. Остальное - продукты, освещение, приборы - принесет завтра идущая следом вспомогательная группа.
С этими рюкзаками мы вконец вымотались. Ведь только одних колодцев с десяток...
Пропитанные до костей студеной грязью, сбились в кучу посредине зала и боимся шелохнуться: мокрая одежда леденит тело. Усталость валит с ног, но даже негде присесть, - единственная сухая площадка занята рюкзаками. К стене не прислониться - стены покрыты противной белой слизью.
Вспоминается наша уютная избушка на берегу реки. Костер... И от этого еще более противен мертвый перезвон капель.
- Лучшего места все равно не найти, - говорит Степаныч. - Пока в пропасти это самое теплое место. Термометру надо верить. Будем обживаться.
На единственной сухой площадке в углу галереи ставим палатки. Вдоль стены прокапываем водоотводные канавки. Аксенов разжигает примусы. Хлюпая сапогами, идет к озеру за водой. И, к нашему удивлению, с каждой минутой зал становится все уютней. И не такой он уж мрачный, как казалось сначала. И здесь можно жить.

В нашем лагере всегда ночь. А лагерь - три палатки в боковом тупике за "Эверестом". Три маленькие палатки, затерянные в хаосе вечного мрака где-то на четвертом километре от поверхности Земли. И не просто четыре километра, а четыре километра колодцев, щелей, обвалов. Четыре километра нависших сводов. В некоторых местах вверх даже страшно светить - невозможно понять, на чем держатся глыбы. Такие же глыбы то и дело преграждают нам путь. Когда-то они тоже висели вверху. Потом обрушились. Отчего? Пока работаешь - не замечаешь эти своды, по крайней мера о них некогда думать, но чуть присядешь где-нибудь над колодцем, в ожидании товарищей, - с трепетом вслушиваешься в их зловещее молчание.
Напротив палаток на вбитых в глину кольях - два керосиновых фонаря -"летучие мыши". Мы их зажигаем по "утрам" и "вечерам", возвращаясь с работы. Фонари тускло освещают небольшое пространство, чуть дальше - глухой стеной стоит мрак.

Невозможно привыкнуть к тому, что нет солнца, и, просыпаясь, стараешься представить, что там - на Земле?
Трудно жить без привычного течения суток: без вечеров, без рассветов. Одна только ночь, бесконечная ночь. И та ничем не похожа на земные ночи - без звезд, без шороха листьев, без крика птиц, - слепая мертвая ночь.
Возвратившись с работы, торопливо сбрасываем мокрые комбинезоны, дрожа от холода, переодеваемся в сухое. Но влажны даже вещи, которые были упакованы в водонепроницаемые мешки. Даже в них каким-то об разом умудряется проникнуть сырость.
Дежурный возится у примусов. В ожидании ужина забираемся на кусок брезента между палаток. Когда работаешь, время бежит незаметно - без отдыха, не замечая этого, можно проработать часов десять-пятнадцать, свято веря, что прошло всего часа три-четыре. Этому странному явлению в пещерах еще не найдено объяснение. Теперь же время словно остановилось. Обсуждаем результаты дня, составляем план работы на завтра. Но, как ни планируй, завтрашний день будет полон непредвиденных неожиданностей.
На брезенте долго не усидишь. Сырость быстро забирается под одежду. От примусов же нет никакого толку. Они не греют, от их равнодушного пламени даже немного не по себе. Никакие изобретения цивилизации не заменят грустного уюта земных костров. Может быть, потому, что человек жил у огня и умирал у огня.

...Чтобы хоть немного согреться, расходимся по галерее в разные стороны, густо чавкая сапогами. Что-то вроде вечерней прогулки. Ходим парами и в одиночку, заложив руки за спину. Расходимся. Снова встречаемся. От колодца мимо палаток до озера. От мертвого озера до колодца.
Когда холод становится совершенно невыносимым, начинаем прыгать. Хлюпанье резиновых сапог превращается в угрюмый гул. Но тут есть своя опасность - поскользнуться и шлепнуться в грязь, тогда нечего думать о сухом ночлеге. И снова забираемся на брезент. Степаныч пытается высушить над примусом носки. Он сидит неподвижно, обхватив колени руками.
Лицо Степаныча неподвижно. Глубокие морщины, словно трещины в камне. На нем ничего не прочтешь, Степаныч может сидеть так часами, ни разу не шелохнувшись. И словно нет холода, словно нет сырости.
За несколько лет совместной работы мы перестали удивляться тому, что ему за шестьдесят. Мы даже забываем иногда делать скидку на его годы, а он забывает нам напоминать об этом.
- Моя юность почти уже прошла, - полушутя сказал он как-то.
Оставшиеся позади шестьдесят с лишним лет давали о себе знать.
- Моя юность почти уже прошла, - как-то повторил он грустно, ни к кому не обращаясь, у неуютного подземного костра. Это было после спуска в ледяной колодец в конце среднего горизонта. Потом я случайно узнал, что в ту ночь он записал в дневнике:
"У меня начался приступ тахикардии. Если приступ усилится, придется отлеживаться на нижнем горизонте в очень тяжелых условиях: везде жидкая глина, местами лед, температура всего два-три градуса выше нуля. Влажность воздуха сто процентов".
Сейчас он дремлет. Я знаю: он счастлив. Прожит еще один трудный день. А скоро мы выйдем наверх и на полынном берегу над парным перекатом разведем настоящий, большой костер.
Прислушиваясь к неуютному шороху примуса, сидят ребята. Копаются в своих рюкзаках. У Рудика я вчера нашел в рюкзаке томик Пушкина.
К Рудику с каждым днем я привязываюсь все больше.
Аксенов чинит штормовку. Володя с Толей склонились над планом пройденной за день части пропасти. Это всего несколько десятков метров. О чем-то спорят. Все мы здесь немножко другие, чем на Земле.
Больше всего мерзнут ноги. Скорее бы закипел суп. Тогда, может быть, удастся согреться. Проклятый примус!
Мне не дает уснуть Рудик. Ворочается, расстегивает и застегивает спальник, потом выбирается из палатки и задвигает "летучую мышь" на шесте. Ходит взад-вперед около палатки. Шаги угрюмо отдаются в сводах.
- Что с тобой?
- Никак не могу уснуть. Эта проклятая капель. Как пытка. Знаю, что все это ерунда, но ничего не могу с собой поделать.
- Это бывает с каждым. Попробуй перебороть себя.
Он снова забирается в спальник, но через полчаса опять толкает меня в бок.
- Нет, не могу.
Одеваюсь, мы берем веревки, фонари и, предупредив Володю, осторожно чавкая сапогами, уходим наверх.
Через некоторое время останавливаемся посредине гигантского зала. Задрав головы, долго смотрим вверх, где в едва различимой вышине сверкает лед в лучах отраженного в верхних колодцах солнца.
- Ну, видишь?
- Вижу. Извини меня. Я не дал тебе поспать. Пока вернемся, ребята уже встанут.
- Ничего! - я хлопаю его по плечу.
Посмотрев еще раз на свет, трогаемся в обратный путь.

Мы шли в связке по воронкообразному подземному леднику, в середине которого рваными краями чернел колодец. Из колодца тянуло холодом, в глубине его глухо и напряженно гудела река.
На удары ледоруба угрюмо отвечали стены, ледяные крошки с шумом скатывались в жерло колодца. Сверху мягкими нитями отражался от стен свет и окутывал ледник в фиолетовый полумрак.
Прошли ледник поперек по склону и присели отдохнуть на кромке его у противоположной стены. Сегодня мы хорошо поработали. Осталось лишь натянуть через ледник веревочные перила для топографов, и можно идти домой, в наши палатки за "Эверестом". А завтра - дальше, по одному из ходов за ледником.
Смахиваю со лба капли пота, откидываюсь на спину к закрываю глаза. Я очень устал. Я доволен сегодняшним днем.
Боялись, что за этим ледником средний горизонт пропасти окончится тупиком. Но утром благополучно прошли десятиметровую ледяную стенку, и перед нашими глазами за колодцем и за огромной трещиной за ним открылись сразу несколько ходов. Что же нас ждет в этих ходах? Из них тянутся маленькие леднички, сливаясь в большой. Интересно, далеко ли они начинаются? В какой из ходов пойти сначала? Пора идти!

"...Подожди, не торопись! Отдохни еще. Не каждый день выходишь к свету. Ведь у тебя сегодня только потому и хорошее настроение, что вышли к свету. Так не торопись. А на Земле скоро осень. Как быстро летит время..."

Судя по этим языкам, ледник начинается недалеко отсюда.

"...А на нашей тропе, наверно, уже пожухла трава. Утром больше не вымокнешь от росы. И тетерева перекочевали дальше в лес. Тропа, наверно, стала светлее. А осенью она станет совсем светлой и шумной от листопада. По ней будут метаться сквозняки..."

Вставай! Уже много времени, а на обратном пути еще нужно заглянуть к стволу пропасти, по которому спустились сюда. Ребятам нужно отправить на Землю письма. Обернут их в брезент и привяжут к концу веревки.

"...Я помню ее до мельчайших подробностей - каждый поворот, каждое дерево. Даже вижу ее. Стоит только закрыть глаза..."

В глубине колодца тяжело ухнуло. Оборвалась еще одна ледяная глыба. Жутко ревущее эхо заметалось в мертвых лабиринтах, ударяясь о невидимые в темноте уступы. В отчаянном крике камня на несколько секунд заглох рокот подземной реки.

"...Она начинается около избушки и пересекает большую поляну. С крыши избушки тоскливым криком нас обычно провожал молодой кобчик. Он прилетал на рассвете, будил нас своим плачем, потом молча наблюдал за нашими сборами большими немигающими глазами..."

Каково происхождение этого ледника? Нужно будет взять образцы льда с разных его точек. Может, в глубине своей это древний ледник времени последнего оледенения?

"...В конце поляны тропа прячется в густых зарослях черемухи. В листве оглушительно трещат дрозды. Здесь мы в последний раз оглядывались на избушку с голубой струйкой костра рядом..."

Надо обратить внимание на кристаллическую решетку льда.

"...Дальше тропа плутает по осиновым и березовым перелескам. Слева громоздятся красно-бурые скалы. Тропа перепрыгивает через спрятавшийся в высокой траве ручей, свернув налево, вырывается из кустов - и по серой россыпи круто поднимается в ущелье. Лес шумит далеко внизу. И далеко вверху - на скалах. Но шума его отсюда не слышно, о нем можно лишь догадываться, глядя на качающиеся на ветру верхушки".

Не забыть напомнить топографам, чтобы взяли с собой "кошки". Без них здесь будет очень трудно.

"...Первый раз мы обычно отдыхали в том месте, где скалы с обеих сторон вплотную подступали к тропе. Среди Царства камня каким-то чудом, словно оазис в пустыне, под навесом скалы спряталась маленькая полянка с высокой травой. Полянка была всего метра три в длину и метра два в ширину Из травы поднималась невесть как попавшая сюда березка. Мы боялись мять эту траву. Мы ложились рядом на каменные плиты, и сквозь хрупкие ветки березки смотрели в небо. С каждым днем трава жухла все больше - не было дождей, а камни мало собирали росы. Поэтому иногда мы делились с полянкой водой из своих фляжек".

В колодце снова грузно ухнуло. Вздрогнули, загудели стены.
Уж очень часты обвалы. Когда кончим работу на среднем горизонте, нужно будет подождать со спуском в этот колодец. Нужно будет попытаться найти другой путь к реке, более безопасный.

"...Казалось, что ущелью не будет конца. Оно было испытанием. Пот заливал глаза. Ошалело колотилось сердце".

Скорее всего, на нижний горизонт сможем попасть через Туманный колодец. Конечно, мало приятного спускаться под водопадом, но что поделаешь.

"...Второй раз отдыхали на зеленоватой россыпи против грота под свалившейся сверху березой. Здесь скалы чуть расступались, и было много неба. Потом мы отдыхали почти у самого перевала на выбитых лосиными копытами плитах..."

Но рано или поздно в этот колодец все равно придется спускаться. Как вздрогнул Володя, когда обрушилась глыба.

"...Наверху ущелье переходило в пологую долину, и нас снова обступал лес. Даже не верилось, что всего не сколько минут назад мы карабкались среди хаоса скал. Здесь дремали невысокие холмы, и тропа теперь до самой пропасти вилась сырым лесом. Только кое-где она выпутывалась на небольшие поляны с высокой - в рост человека - травой. Даже в очень жаркие дни роса здесь держалась почти до вечера..."

Никогда невозможно привыкнуть к обвалам. Все тело наполняется ужасом, и нет сил противиться ему.

...А утром лес был полон воды. Кроны деревьев смыкались над тропой, и на ней всегда было сумрачно. Впереди обычно шел Степаныч, размахивая фонарем в такт своим широким шагам. Время от времени опускался на колени и показывал нам по краям луж чуть заметные отпечатки медвежьих лап. В глубоких лосиных следах, наполненных темной водой, плавали листья..."

Неужели глыбы падают всегда так часто? Скорее всего, существует какая-то периодичность. В одно время идет более интенсивное накопление льда, в другое - обвалы его в колодец.

"...Я многим обязан этой тропе. Я даже сам в полную меру не могу представить, как много эта тропа для меня значит..."

- Надо идти, - говорит Володя, не поднимая головы.
- Надо идти, - говорю я, но никто из нас не встает.
Будет очень много работы, чтобы срубить весь нависший лед. Как не хочется уходить от солнца! Да какое это солнце! - тусклый отраженный свет.

"...Почему она так врезалась в мою память? После той зимней экспедиции я три месяца провалялся в больнице. Три месяца смотрел в окошко на заводскую трубу напротив. Труба все время дымила. Воспоминание о тропе было словно оазис в пустыне. Каждое утро, чуть светлело окно, я начинал по ней свой путь к пропасти. Поднимался по ущелью, входил в прелый сумрак липняка и осинника. Трогал каждый камень, каждую ветку. Старался идти как можно медленнее, чтобы она как можно больше не кончалась. Но все равно - рано или поздно - она обрывалась пропастью, и все приходилось начинать сначала. И так десятки раз в день".

Тропа, ты, как лучший друг, который никогда не предаст! Но мне никогда не хватало времени хоть не надолго остаться с тобой наедине, посидеть где-нибудь в тени кустов, вслушиваясь в твою тишину. Все торопили дела.
Сколько уже лет мечтаю выкроить хотя бы несколько часов, чтобы отдохнуть в твоих изгибах. Побродить просто так, без дела, поговорить с самим собой.
И в этот раз, когда мы поднимемся на Землю, в твоих владениях будет уже осень, и нам опять нужно будет торопиться в шумные города.
Это уж когда-нибудь в старости приду к тебе специально - только к тебе. Тогда у меня, наверно, будет свободное время.
Нет! И тогда я не приду к тебе. Потому что это будет очень грустная встреча. Я боюсь, что ты тогда станешь чужой. Потому что я не могу представить тебя без моих ребят, без Степаныча.
Тропа! Наша тропа! Воспоминание о тебе у меня всегда было связано с настоящей работой. И вдруг я приду к тебе бездельником....
Чем дольше мы находимся под землей, тем чаще нас посещают воспоминания о Земле...

- Хватит, пошли, - говорит Володя и начинает сматывать через колено веревку.
- Пошли, - говорю я и беру в руки ледоруб.

Как-то проснулись от непонятного, загадочного звука. Ничего подобного раньше ни на земле, ни под землей не приходилось слышать.
Поток воды или воздуха? Но тогда звуки имели бы какую-нибудь последовательность. А тут: ...шипение ...свист ...тишина ...снова шипение... Недоуменно смотрим друг на друга. Минута, вторая, третья... девятая...
- Пойдем, все-таки посмотрим, что там, - говорит Аксенов.
Осторожно приоткрыли палатку, осмотрелись. Тщательно просвечивая вокруг себя, пошли вдоль стены навстречу непонятным звукам.
Фонари выхватили из темноты на полу странный продолговатый предмет. Помню, что вчера ничего подобного здесь не было.
Осторожно подходим с двух сторон. Вдруг Аксенов расслабленно опустился на колени. А через несколько секунд и мы с Володей повалились в безудержном смехе. Из палатки выскочил удивленный, ничего не понимающий Рудик.
На куске брезента в своем спальнике спокойно спал Боря. Ночью ему стало жарко в палатке (в панике мы не заметили, что нас в палатке только трое), и его хилый храп мощным грохотом отдавался в высоких сводах.

Уходим все дальше в глубь Земли.
Первый колодец, по которому надеемся лопасть к гудящей далеко внизу реке, - Туманный. Лучи фонарей не могут пробить толщу холодного тумана, поднимающегося снизу. Даже не видно противоположной стены колодца. В туман звонкой россыпью падает ручей.
По наклонному, отшлифованному водой желобу подобрались к обрыву. Странно: камни, брошенные вдоль стены, почти тут же шлепаются в воду. Камни же, отброшенные чуть дальше к центру колодца, не задевая за стены, разбиваются далеко внизу. По веревке прохожу остаток желоба. Карниз...
Ложусь в струю водопада. Веревку начинают медленно отпускать. Скребусь ботинками, животом по ледяным уступам...
Вдруг выше колен оказываюсь в воде, хотя водопад гудит дальше...
Густой туман. Ничего не могу понять... Осторожно иду по воде вдоль стены...
- Ну, что?
- Обыкновенный уступ с водобойным котлом. В него и попадали камни.
Перешагнул за уступ - стена сразу куда-то провалилась. Попытался оглядеться, но луч фонаря безнадежно тонул в тумане. Кругом, куда ни свечу, пустота. Густо шевелящаяся серая пустота, и я висел на тонкой струне веревки в этой ледяной пустоте.
Вода барабанит по каске, сочится по лицу, по рукам... Все больше намокает, леденеет спина...
Перепутались основная и страховочная веревки. Видимо, они где-то застряли в щели, потому что я больше, кажется, не спускаюсь.
Кричу, чтобы тянули вверх. Но в ответ только шелестящая тишина.
Снова кричу. И опять лишь летел навстречу серый туман. Что, они не слышат?
- О-го-го !
- Володя!
- Коля!
- 0-го-то!
Стало страшно. Веревка - непрочная нить, связывающая меня с Землей. Сыплется ледяной дождь... Двадцать минут... Полчаса... Час... Все так же сеется из пустоты мертвый дождь. Он пронизывает меня насквозь и уносится дальше. В конце концов начинает казаться, что веревка давно лопнула, и я лечу с ее обрывком куда-то. Силы зачинают покидать меня. Но я все еще пытаюсь вернуться в реальность. Запрокидываю назад голову.
- Какого черта вы не тянете?
В ответ равнодушно и холодно шумит мертвый дождь.
- Какого черта вы молчите?
Водопад забивает рот ледяной водой. Вишу под ним в пустоте безжизненной тряпичной куклой. Обо мне забыли.
Перед глазами начинают сыпаться зеленые искры. Бесшумными стремительными потоками они проносятся мимо меня вместе с дождем. И сам дождь теперь какой-то зеленый и немного оранжевый. Капли его стали твердыми и искрящимися изнутри. Точно я попал в метеоритный поток.
Я лечу навстречу ему и знаю, что мне уже никогда больше не вернуться на Землю. Я вырвался из ее притяжения и несусь неизвестно куда по неведомой мне? орбите.
- Какого черта вы не тянули? - шепчу я.
Меня душит бешенство, но кричать нет сил. На четвереньках стою на краю колодца, меня только что вытянули из-под водопада.
Они молчат. Печально и чуть укоризненно смотрят на меня. Их молчание бесит меня еще больше.
- Что молчите? Боялись промокнуть? Или, может, нам уже захотелось на Землю? Так никого я сюда силком не тащил. Что молчите? Бегите на Землю! Что уставились, как на покойника?
Они молчат. Им даже нечего сказать в ответ.
- А ну вас к черту!
В отчаянии опускаю голову в колени. Одиночество и холод перехватывают горло, хотя рядом со мной самые близкие люди.
Они начинают молча стаскивать с меня мокрую одежду. В несколько рук делают массаж.
"К черту все! - думаю я. - К черту все! Теперь я понял, что вы всегда были чужими. Просто я обманывал себя".
Одевают в сухое. Дают в руки термос. Чай, словно расплавленный воск. Отрываю губы от пустого термоса и вдруг вижу: все жадно смотрят на термос, все такие же мокрые, как и я. И всех бьет такой же тяжелый озноб.
Мне становится стыдно. С ужасом смотрю в термос: в нем ни капли. В старое время мы разделили бы его содержимое по глотку. Чувствую, что багровею. Они вымокли и намучились не меньше, вытаскивая меня из колодца.

Нужен отдых. Все страшно устали, и начинают сдавать нервы. А это ни к чему доброму не приведет. Нужно хоть ненадолго вернуться на Землю.
Только тогда, наверно, по-настоящему поймешь, что такое небо, что такое листва и трава, и даже самый ненастный дождь - когда после долгого пребывания в стерильном мраке возвращаешься на Землю.
Слабеющими руками подтягиваешь к подбородку одну за другой перекладины лестницы. Уже дохнуло на тебя первым теплом. Таким долгожданным, таким неожиданным и пьянящим.
Уже видишь стебли травы, склонившиеся над пропастью, и трепещущую ветку осины. Первые земные запахи, густые и терпкие. Когда живешь на Земле, их не замечаешь, а под землей все стерильно: без вкуса, без цвета, без запаха.
И вдруг на последних перекладинах охватит страх: сейчас что-нибудь обрушится, и ты так и не увидишь Земли. Или лопнет лестница. Или не хватит сил. И начинаешь торопиться. Руки дрожат все больше, от волнения теряешь равновесие, ноги срываются с перекладин, тебя заносит вокруг лестницы, спиной больно ударяешься о камни. И еще больше суетишься.

...Потом стоишь на Земле, щурясь от яркого-яркого света, который окружает тебя со всех сторон. И все еще не веришь, что вернулся. Блаженное тепло обволакивает тебя - густое тепло томительного августовского дня.
Торопливо снимаешь с себя промозглый комбинезон, бросаешься в траву и, широко раскинув в стороны руки, тонешь в пронзительной синеве. Пьянеешь от запахов. На все земное: на шелестящие кроны деревьев, на тонкую паутину на листьях, на далекие горы, за которыми живут люди, - на все это невозможно насмотреться.
От плывущих облаков кружится голова. Словно сам куда-то плывешь.
Наконец встаешь и выходишь к тропе. В ушах непривычно гулко. Листья сыпятся, сыпятся, сыпятся. Словно хотят что-то сказать на забытом древнем языке о своей короткой, уже прожитой жизни, о прощании с ней. А может, о земной красе. А может, они просто никак не могут понять, зачем мы снова и снова уходим от нее.

За стеной шумел перекат. Под землей я отвык от него, и теперь его дремотный шорох казался мне почти волшебством. Я вслушивался в земную ночь и чувствовал себя необыкновенно счастливым: завтра останусь дежурным в базовом лагере. Целый день буду жить на Земле! Целый день!
Поднялся рано - чуть начало светлеть окошко. Осторожно спустился со скрипучих нар, натянул сапоги. Мягкий предутренний туман висел над долиной.
Почему-то волновался. Скорее всего, это было теплое волнение предстоящих забот, простых земных забот.
Вынул из-под избушки еще месяц назад припрятанную специально для этого дня бересту и обрубок сухой доски. Нащипал желтой лучины.
На холодную золу положил несколько спиралек бересты, сверху крест-накрест накрыл лучинками.
С волнением достал из кармана коробок со спичками. Желтое маленькое пламя коснулось бересты. Та зашевелилась, затрещала. Лучинки стали сначала золотиться, потом темнеть. Теперь можно класть тонкие ветки, огонь справится и с ними.
Костер весело засопел. Тогда я повесил на перекладину ведро с водой. Отогрел озябшие руки. Я прислушивался к рассвету и подкладывал в шелестящий огонь смолистые сучья. Рядом, в избушке, спали мои товарищи, и я боялся их разбудить.
Скрипнули нары. Слышу, как Степаныч выбирается из спального мешка.
Поеживаясь от холода, на корточках подсаживается к костру. Протягивает к нему руки.
- Замерзли?
- Да, к утру немного подмерз. Он подбросил в костер несколько тоненьких веток, тот в ответ благодарно затрещал.
Когда завтрак был готов, я подошел к избушке я открыл настежь дверь: сосновый потолок от солнца стал желтым.
Ребята умылись, поели, натянули грязные комбинезоны. Цепочкой ушли к перевалу. И впереди, как всегда, Степаныч со своей неизменной потертой полевой сумкой.
Оставшись один, я собрал в ведра грязную посуду и спустился к реке. В ведра набились мальки. После них уже нет надобности мыть посуду.
Потом натянул сапоги, взял весла, прислоненные к избушке, пошел к лодкам. Ветер приносил с березовых полян запахи перестоявшей некошеной травы. Вдоль берега, цепляясь за камни и траву, плыли хлопья пены. Где-то в верховьях прошли дожди, и река прибывала.
Консервной банкой вычерпал из лодки воду, веслом оттолкнулся от берега.
Меня подхватило течение. Под днищем, покачиваясь, плыло разноцветное дно: сначала пестрая галечная россыпь, потом черные плиты с корягами между ними.
Постепенно утихал шум переката. Наша избушка с каждой минутой становилась все меньше и вскоре совсем скрылась за скалой.
Я приткнул лодку к мшистому берегу и стал ломать сухостои. Прутья, сгибаясь в упругую дугу, с резким треском лопались, отдаваясь в скалах коротким пугающим эхом.
Нагрузив лодку вровень с бортами, поднялся на берег. Среди молодых берез темнело старое костровище с ржавыми консервными банками. Я присел возле него. Ветер слабо ворошил жухнущую траву. Мне было страшно одному.
Лодки на месте не оказалось. Ее сняло прибываю щей водой.
Побежал по бечевнику за поворот. Накренившись под тяжестью хвороста, она уже подплывала к следующему перекату. Раздумывать не было времени, и я, не раздеваясь, полез в воду...
Неторопливо греб вверх по течению. Лениво поскрипывали уключины, в такт им хлюпала вода в сапогах,
Из-за поворота показалась наша избушка. Снова шумел перекат. Было ощущение, будто я вернулся домой, где очень давно не был.

Вот уже несколько дней, как мы живем на Земле. Но по ночам все еще бредим пропастью. Сказывается предельное в течение многих дней напряжение нервов. Во сне часто снится, как я ползу в кромешной темноте. Вчера, чуть успели потушить свечу, заговорил Боря:
- Вижу свет. Прямо перед собой.
Приподнявшись на локтях, с улыбкой отвечаю:
- Лезь с фонарем.
- Посвети мне.
Я свечу, и он по нарам медленно на четвереньках пробивается к окну и только перед самым стеклом понимает, что это сон, и с руганью возвращается в спальник.
А сегодня ночью вскочил Рудик. Он спит между мной и Володей. Схватил меня за бороду и тревожно спрашивает:
- Кто это?
- Я.
- Кто?
- Я, Рудик.
- Почему не лезешь?
- Куда?
- Почему не лезешь? Там что-то случилось.
- Брось, Рудик. Это сон. Ночь, понимаешь, ночь. Мы в избушке.
Он недоуменно рассматривает свой спальник, все еще ничего не понимая, зачем-то толкает в бок Володю, потом, наконец, просыпается и виновато укладывается спать.

Сижу с ружьем у избушки. У моих ног обезображенный кусок еще теплого мяса, перемешанного с пухом. Это все, что осталось от рябчика, удивленно рассматривавшего меня с ветки. Я бессознательно сорвал с плеча ружье...
Зачем мне нужен был этот рябчик? Из него все равно не сварить супа.

Кончился наш отпуск на Землю. Сегодня приступаем к исследованию нижних горизонтов пропасти.
Прежде чем начать спуск, сбрасываем вниз жерди для геодезических знаков. Неожиданно последняя, неудачно брошенная жердь, отскочила от стены и комлем ударилась в лестницу. Замерев, вслушиваемся в треск и скрежет.
- Ну что? - с надеждой кричу вниз, где на дне первого колодца под навесом скалы сидит Володя.
- Перебито пять нижних ступенек. Что выше, не вижу.
Меня охватывает холодное бешенство. Экономили каждую минуту, экономили даже на еде, экономили на сне, чтобы до осени пройти как можно больше. И жерди кидали тоже ради экономии времени, их можно было осторожно спустить на веревках. И вот - сэкономили. Я не знаю, на чем сорвать злость, отшвыриваю в сторону каску. Ведь график экспедиции и без того безнадежно срывается. Вспомогательная группа не смогла вовремя разбить под землей второй базовый лагерь, занести к нему продовольствие, топливо и снаряжение, поэтому спуск с утра пришлось перенести на полдень - и вот снова все летит к черту. Но Толя спокойно обвязывается веревкой.
- Нечего тянуть время, - говорит он. - Попытаюсь спуститься.
- А если лестница лопнула где-нибудь в середине?
- Тогда бы она перекосилась. Да ведь все равно кому-то придется ее проверить.
Он надевает каску, но по его глазам вижу, что никакой уверенности в прочности лестницы у него нет.
Встаем на страховку вдвоем с Аксеновым. Метр за метром, минута за минутой напряженно вслушиваемся в шорох уползающей через блок веревки, пока снизу не доносится:
- Кроме нижних обрубленных перекладин, повреждений вроде бы нет.
Уже темнеет. Над пропастью, чуть не задевая нас крыльями, с писком начинают кружиться летучие мыши. На одни из уступов опустилась сова и настороженно крутит головой, прислушиваясь к нашим голосам. Прилетела на вечернюю охоту.
Развожу костер почти у самого обрыва. Пока разбираю веревки, ребята молча собираются вокруг него. Как никогда, костер уютен, а нам скоро нужно уходить от его задумчивого тепла. Нам со Степанычем возвращаться полным ночных запахов и шорохов лесом в избушку - коротать ночь на Земле, а им уже сегодня пробираться меж скользких и грязных глыб к скромному и промозглому ночлегу.
После спуска рюкзачков вниз уходит Аксенов. Надев каску, в нерешительности топчется у обрыва - и снова подходит к костру. Протягивает к нему руки.
Вижу, что ему совсем не хочется уходить, но знаю, спроси об этом, натянуто засмеется.
- Ну, ладно, я пошел, - говорит он и медленно идет к обрыву.
- Всего хорошего, Коля!
- Да, - останавливается он. - Отправьте мое письмо, если мимо кто-нибудь поплывет. Оно в избушке, над окном.
Потом один за другим от костра неторопливо спускаются Рудик, Володя, Бобров, Боря. Я стою на страховке и, откинувшись в упоре назад, смотрю им вслед. Мне грустно оттого, что не могу уйти вместе с ними вниз, хотя сам составил этот план, по которому нам со Степанычем уходить на день позже. Грустно оттого, что скоро кончится экспедиция. Конечно, и там, в городах, мы остаемся друзьями, но все равно уже не будет той близости и молчаливого понимания, какое есть сейчас.
Мы с Толей за эти несколько экспедиционных месяцев почти ни разу не оставались наедине, а поговорить бы надо, ведь до экспедиции не виделись полгода. А сейчас - все время в разных, сменяющих друг друга группах. Только минутные встречи, когда я, вымотанный, возвращаюсь в лагерь, а он, еще заспанный, идет мне навстречу. Или наоборот.
Спустив последнего, сматываем веревки. Тушим костер. Перевешиваюсь через край: внизу чуть заметные светлячки фонарей.
- До свидания!
- До свидания! - глухо отвечает эхо, я фонари один за другим растворяются а темноте.
Деревья почти смыкаются над нами. То и дело теряем тропу. Лишь иногда а редких просветах между ветвей бесшумно вспыхивают и, стремительно падая, гаснут холодные звезды: метеоритный дождь.

Уходишь от Земли далеко не в первый раз, но все равно волнуешься. Так, наверно, и должно быть при настоящей работе.
Ребята слишком щедро отпускали мне страховочную воровку, она провисла и застряла узлом в щели в стороне от лестницы. Ни они, ни я не видели этого. Когда я, продолжая спускаться, натянул веревку, узел еще глубже втянулся в щель, и вот скоро будет час, как я, словно прикованный, вишу в середине колодца - ни вверх, ни вниз.
Надо мной под небольшим уступом висят огромные глыбы льда. С каждым днем они подтаивают все больше и когда-нибудь обрушатся. Нам надо бы самим их обрушить. Но это очень сложно и рискованно, потому что стена в этом месте имеет большой отрицательный отвес. На это уйдет очень много времени и сил, и нас это удерживает. И мы работаем в надежде, что все-таки не обрушится, а если обрушится, то когда нас здесь уже не будет.
В пропасть медленно спускается желтый лист. Трепеща от холода, спиралью приближается ко мне и напоминает, что на Земле уже осень. До этого я как-то все еще не верил в ее приход, а сейчас вдруг больно вспомнилась проседь березовых перелесков и жухлая трава на тропе. Лист все приближается...
Нет, пролетел мимо. Свесившись с лестницы, долго смотрю ему вслед, пока он не исчезает в темноте.

Сегодня на разведку Туманного колодца уходит Аксенов. Это как раз тот колодец, в котором неделю назад запутался я. Спуск в него большой группой и с большим грузом будет невероятно трудным. Все вымочим и вымокнем сами. Но мы все-таки надеемся, что этот колодец в своей нижней части соединится с Ледяным колодцем, что в центральном стволе пропасти. Тогда, несмотря на частые обвалы льда, мы будем спускаться по нему. Потому что он сухой и в нем легче навешивать лестницы, а лед перед спуском мы попытаемся срубить.
Все ребята у Туманного колодца. А я сижу далеко от них - над Ледяным колодцем в центральном стволе пропасти. Прошло уже два часа, как я пришел сюда, но кроме глухого гула реки в колодце пока ничего не слышу. Неужели наши надежды не оправдались? Слышу позади себя шаги. Это Рудик.
- Придется ждать. Лестницы не хватило. Коля сидит на уступе, ждет, когда ее нарастят.
Прошел еще час. Наконец, слышу в глубине колодца крик. Ударяясь каской о выступы, бегу к ребятам. Наше предположение сбылось. Туманный колодец нам больше не нужен. Теперь мы знаем, что будем делать.
Не терпится узнать, видел ли он реку. Но Аксенова все нет. Наконец, освободившись от веревок и немного отдышавшись, он рассказывает:
- Очень сыро и туман. Во все стороны большие ходы. По ним не ходил. Реки не видел. Один не решился идти в ее сторону. Уж очень ревет. Даже страшно.
Идем спать в наш лагерь за "Эверестом". Долго не можем уснуть: завтра уходим еще дальше и надолго. Это будет наш последний бросок. Все вымотались, и нужно вовремя остановиться, чтобы через полгода, набравшись сил, продолжить работу.

Только что спустились в Ледяной колодец. Со Степанычем разбираем тюки со снаряжением. Володя, Толя и Рудик ушли на разведку в сторону реки. Путь туда лежит через скользкий крутой ледничок. Степаныч попытался подняться по нему без ледоруба и не смог.
- Повезло нам с этим колодцем, - говорю я. - В Туманном промучались бы не меньше суток. И вымок ли бы.
- Я почему-то не очень доверяю этому колодцу, - задумчиво отзывается Степаныч. И, помолчав, добавляет: - Сердце барахлит.
- Может, вам вернуться?
- Нет, буду работать. Может, пройдет. Только не говорите ребятам, чтобы зря не беспокоились... Позавчера при спуске забыл сказать Сухареву: по дороге к пропасти набрал в шлем грибов. Сложил под березой. Люблю грибы собирать. Сейчас самое грибное время.
- Возьмите меня как-нибудь по грибы?
- Теперь уж только на будущую осень.
- Ну, на будущую осень?
- Да я звал вас, как помнится. Даже несколько раз. У вас ведь все времени нет.
- На этот раз обязательно вырвусь.
- Наступит август - звоните в любую субботу. Единственную охоту признаю - грибы. Особенно в конце сентября, в листопад. Чуть свободное время, корзину в руки - и в лес. Он помолчал.
- Вот совсем сдам, уйду на пенсию - одна будет радость - грибы.
Он стал разбирать рюкзак. Я знал, что нужно что-то сказать, чтобы ободрить его.
Вдруг вверху раздался странный скрежет. Дрогнули руки, распутывавшие узлы. Инстинктивно вжимаю голову в плечи. Но уже в следующее мгновение беру себя в руки и кричу:
- Лед!
И сам бросаюсь к стене. Спиной вжимаюсь в нее. Степаныч кидается к ледничку, через который лежит путь под своды. Мелькает мысль:
"Напрасно он. Не успеет. Да и не подняться ему без ледоруба".
Шорох и грохот взрывающихся об уступы камней и льдин все нарастает.
"Напрасно он..."
Грохот обрушился на дно колодца. Завизжали по стенам осколки. Содрогнулись стены, дикое эхо взметнулось вверх. Хочу оторваться от стены, но вдруг еще одна, запоздалая, глыба ударила в лед.
Какая-то пустая расслабленная тишина. Боюсь открыть глаза.
Но все-таки открываю: Степаныч медленно спускается с ледничка.
- Как вы смогли забраться туда? - выдыхаю я.
- Сам не знаю.
Руки у него дрожат. Искоса слежу за ним: глотает тайком какие-то таблетки.
- Разбило примус и продырявило палатку, - говорит он. - Рубите ступеньки, натянем веревку. Надо скорее уходить под своды. Откуда это? Вроде бы мы хорошо обрубили края колодца. Такое же вот примерно ощущение бывает, когда рядом разрывается снаряд. В войну я ведь был артиллеристом.

...Ждем груз. Густой туман. Где-то совсем рядом гудит река. Приходится кричать друг другу. По галереям в разные стороны ползут длинные тусклые лед- нички.
Наконец, все внизу, и мы поскорее уходим и от этого колодца. Все жиже глина под ногами, все гуще гул невидимой реки. Угрюмое оцепенение спуска постепенно проходит, и охватывает волнение. Гул все сильнее. Еще поворот - гул резко переходит в напряженный рев, и луч фонаря то растерянно мечется в пустоте, то лижет черную гладь необычно спокойной воды. Мертвенящая неподвижность воды угнетает. Пробираясь к реке по гудящим от напряжения галереям, представляешь ее пенящейся в порогах и водопадах - и вдруг останавливаешься пораженный: вода неподвижна. И непонятно, откуда и почему этот странный рев.
Вибрирующее напряжение камня передается телу. Подавленные ревущей неподвижной тьмой, мы молча стоим на берегу подземной реки.

Очень странное это чувство - идти берегом подземной реки. Ноги почти по колени вязнут в иле. Путь то и дело преграждают нагромождения отшлифованных водой черных глыб.
Свежий обвал. Глыбы чудовищных размеров, даже не успели окислиться. Не этот ли обвал мы слышали вчера ночью, когда все содрогнулось и по крыше палатки стучали крошки глины и камня. Обходим обвал стороной.
В отличие от земных, подземные реки чаще всего не имеют берегов. С обеих сторон они сдавлены камнем, только вверху слой пустоты. Но рано или поздно потолок все равно сомкнется с водой - опять сифон. Я не знаю спелеолога, который не испытывал бы к сифонам отвращения. Потому что это обязательно или конец экспедиции, или необходимость, натянув гидрокомбинезон с аквалангом, нырять под каменные сколы.
Но нам пока везет. Правда, берега уже кончились, уходим по лабиринту в сторону в надежде найти где-нибудь ниже по течению еще подход к воде.
Каждый раз угнетает неподвижность воды.
Но вот последнее окно к реке. Сколько потом ни мечемся в хаосе тьмы, везде попадаем в тупики. Река ушла в каменную трубу. Оттуда и доносится сотрясающий стены рев. Видимо, там порог или водопад.
Отдыхаем на белой песчаной косе. Настоящий пляж, который никогда не видел солнца. Лежим и вслушиваемся в гул реки, уходящей на юг. Там, километрах в десяти отсюда, она вырвется на землю. В будущем, может, кто-нибудь из спелеологов-аквалангистов решится на этот зловещий путь и выйдет в Голубом озере под двухсотметровой скалой недалеко от нашей избушки.
Озеро с трех сторон закрыто деревьями, и в студеной воде плавают листья. Озеро мы потому и назвали Голубым, что вода в нем голубая. Возьмешь ее в ладони, а она все равно голубая - от насыщенности известняком.
Привязываем к веревке резиновую лодку. Бобров уплывает в трубу. Через минуту свет его фонаря пропадает за поворотом.
Дергаю за веревку. На языке водолазов, а теперь и на нашем языке, это значит:
"Как себя чувствуешь?"
Такой же ответный рывок:
"Чувствую себя хорошо".
И опять томительное ожидание. Но через несколько минут до нас доходят три коротких рывка:
"Выхожу обратно".
Прошу повторить сигнал. В ответ частые беспорядочные рывки:
"Тащите скорее!"
Что-то случилось. Быстро выбираем веревку. Немного успокаиваемся, когда из-за изворота показываются тусклые отсветы фонаря.
Лодка полна воды. Бобров весь мокрый. Но, слава богу, ничего страшного не случилось, просто он неудачно оттолкнулся от стены и зачерпнул воды через борт.
И опять лодка плывет в мрачно гудящую тьму. Теперь в ней Володя.
Все ближе и напряженней гул невидимого водопада. Течение замедлилось. Лодка остановилась под тяжестью затонувшей в своей середине веревки. Приходится подгребать веслами. Водопад где-то совсем рядом.

Готовить ужин не стали, вскипятили один чай. Володя попытался высушить одежду, но ничего из этого не получилось, только сжег портянки. Раньше времени забрались в палатку. Завтра поплывем вниз по реке на двух лодках: я, Толя, Володя и Аксенов. Рудик с Бобровым проводят нас до предполагаемого водопада. Если преодолеть его будет нетрудно, они вернутся, а мы поплывем дальше. Степаныч с остальными тем временем закончат теодолитную съемку Заречной части нижнего горизонта пропасти.
Не спалось. Я натянул сапоги, выбрался наружу. Река гудела зловеще. Освещая перед собой дорогу, пошел вверх по ней - в ту сторону, откуда мы сюда пришли.
"В подземном царстве струятся и дающие забвение всего земного воды Леты... Нет никому возврата из этого царства печали..." - так говорили древние греки. И вот наши палатки на берегу этой реки. Как страшно быстро летит время! Подходит к концу еще одна дорога. Уплывет в Лету еще один год. Еще один круг пронесся я вместе с планетой в пустоте Вселенной. И не так уж много их осталось. И еще совершенно ничего не сделано. И, как ни странно, здесь, рядом с Летой время течет еще быстрее, чем на Земле, Когда я впервые прочел об этом у французского спелеолога Кастере, не поверил. Меня это так поразило, что до сих пор помню наизусть строчки из его книги: "Заслуживает упоминания очень любопытное и трудно объяснимое явление, связанное с оценкой времени.... Как ни парадоксально, время в пещерах течет быстрее, чем на Земле". Потом я сам не раз убеждался в этом. Самое же странное, что пока никто не нашел объяснения, почему так...
Три резиновые лодки крадутся в гудящей тьме. Каждый взмах весел уносит нас все дальше в неизвестность. Навстречу плывут черные причудливые колонны. Рваные, совершенно вертикальные стены где-то далеко вверху смыкаются в невидимый потолок. Фантастическая игра света в мертвой воде, в изъеденном пустотой камне. Надо бояться острых выступов скал.
Все ожесточенней рев водопада. Продвигаемся вперед с величайшей осторожностью. Последний поворот... - никакого водопада нет. Перед нами всего лишь небольшой перекат. Подземные перекаты похожи на земные: вода перебирается через каменную россыпь. Но тишайший шорох струй о неровную поверхность камня подземелье многократно усиливает и сгущает до устрашающего рева.
По перекату идем в сапогах. Тащим за собой лодки.
Остров. Под ногами черный и зыбкий песок. Гнетущее чувство отдаленности от всего земного и непрочности этого странного островка. Когда песок возьмешь в горсть и осветишь - оказывается, что он совершенно белый. Остров всего метра два в ширину и метра четыре в длину.
В чуть видимом потолке глубокие провалы. Может быть, за ними кроются еще многие километры подземных лабиринтов? Наша лодка вдруг начинает течь. Приходится возвращаться на остров. Вшестером с тремя лодками еле умещаемся на нем.
Пока ребята возятся с лодкой, набрасываю примерный план оставшихся позади галерей. Рудик стоит в стороне, пятно его фонаря медленно ползет по черной воде, теряется в глубоких провалах потолка.
- Стоишь по щиколотки в жидком песке, и со всех сторон вода. Я сейчас и сориентироваться-то толком не могу, откуда мы сюда приплыли. Наверно, примерно вот такое же чувство испытывают космонавты. Но там ты хоть все время видишь звезды, и почти всегда можешь взглянуть в иллюминатор на свою планету, а здесь со всех сторон камень.
- Вернешься, скажи Боре, чтобы взял образцы со всех ледников, - наказываю я. - Если ему не напомнить, забудет.

Мы считаем, что идем здесь первыми, а вдруг в пропасть есть еще ход, более доступный? Из одного из ущелий. Там ведь сотни дыр, которые мы так и не проверили. Или был ход раньше, а потом обвалился, и мы завтра выплывем на стоянку древнего человека. И там лежит все так, как было оставлено тридцать тысяч лет назад. Он ушел на охоту и не вернулся. Натолкнулись же итальянские спелеологи в одной из пещер на застывший на натечном кальците след неандертальца. Или тот же Кастере - наткнулся в пещере на человеческие следы, оставленные на глинистом полу двадцать пять тысяч лет назад. В глубь пещеры шли пятеро: мужчина, женщина, подросток и двое детей не старше пяти-шести лет. Следы сходились и расходились, вот мужчина поскользнулся; когда свод становился очень низким, люди опускались на колени или на четвереньки. На потолке пятна - следы от факела, а по следам людей - след гигантского пещерного медведя... Я вот думаю, почему люди времени зарождения искусства - эпохи палеолита - писали свои картины на стенах пещер в самых отдаленных и трудно доступных местах. Вспомнил Капову пещеру. Их рисунки коней и мамонтов. Ну, понятно, почему в пещерах, потому что они в них жили. Но почему в самых отдаленных и труднодоступных местах? Иногда я стараюсь представить, как они тридцать тысяч лет на зад с факелами шли в глубь Земли. Задыхаясь от дыма и вряд ли сытые, писали на холодном камне красками, размешанными на крови мамонтов. О чем они думали тогда, тридцать тысяч лет назад? Что они знали о Вселенной? Что думали о тех, кто будет жить после них? И думали ли? Наверное, все-таки думали. Что побудило их, голодных, в звериных шкурах, взяться за кисть?

Толя спускает лодку на воду, тщательно проверяет дно. Можно плыть дальше.
- Прослушивайте каждый день колодец, обваливается ли лед, - напоминаю Боброву. - Ну, поплыли!
- Может, переночуем здесь? - смотрит на часы Аксенов. - Поблизости нет ничего подходящего, где можно было бы остановиться.
Но я тороплюсь уйти от этого островка. Я не доверяю ему.
- Нет, надо плыть дальше. Остров слишком ненадежен, чуть прибудет вода, и нас потопит... Ну, ладно, мы поплыли, - жму я руки Рудику и Боброву. - Следите за колодцем. Чтобы потом, при подъеме не было неожиданностей.
- Ладно, - говорит Рудик, но мы все еще медлим.
- Ну, ладно, мы поплыли, - снова говорю я и беру в руки весла.
- Ладно, - повторяет Рудик.
Я отталкиваюсь от острова. Рудик с Бобровым смотрят нам вслед.
На второй день плавания и топографической съемки по реке уткнулись в сифон. Но есть еще разветвление ходов примерно на половине пути сюда. Вернулись к нему. Но и здесь потолок скоро сомкнулся с водой. Теперь остается проверить лишь дыры в потолке. Для этого в стене на скальных крючьях придется навешивать площадку.
Но... хватит! И дыры в потолке, и сифоны оставим на будущее. А сейчас - скорее на Землю. В дождливые города. Нужно вовремя остановиться. Еще утром, лишь проснулся, первая мысль была:
"Все! Надо возвращаться! Пока не поздно, пока не иссякли последние силы, надо возвращаться!"
Но ребятам сразу не сказал об этом. С трудом дотянул до полудня. К нам с Толей подплыли Володя с Аксеновым.
- Мы нашли небольшую площадку. Неплохая. С нее можно попытаться подняться наверх. Можно на ней и переночевать, - говорит Володя.
- Все! - обрываю я. - Конец! Поворачиваем назад!
- Как назад?
- Экспедиция окончена. Мы идем на Землю.
Мои слова производят на ребят странное впечатление. У Аксенова даже вываливается из рук буссоль. Все недоверчиво смотрят на меня. Они еще не верят. Я и сам еще, кажется, не верю своим словам. А когда наконец, поверил, такая усталость навалилась на плечи! Я вдруг понимаю, как мы далеко ушли от Земли и сколько еще много дней до нее. И какой это путь! И я начинаю торопиться.
- Прямо сейчас поплывем? - неуверенно спрашивает Аксенов.
- Промерим этот тупичок, поставим последнюю "точку" - и поплывем.
Чувствую, что ребятам не терпится броситься в путь сейчас же. Всего с десяток минут назад казалось, что до окончания работы еще много и много дней, и все были спокойны. Теперь же не терпится скорее на Землю. Но надо, надо снять на план последние метры перед сифоном.
Ребята работают молча и торопливо. Только всплески весел и глухие голоса:
- Азимут 345. Длина - 14 метров. Высота - 8, ширина - 4.
Наконец Володя рисует последний знак - белый четырехугольник с точкой посередине. Рядом - год, номер, название экспедиции.
- Пошли? - смотрит он на меня.
- Пошли. Только не лихорадить! Не устраивать гонок! Можем пропороть лодки, - но сам, не замечая того, все сильнее налегаю на весла.
Толя опять увидел в стене какую-то щель.
- Грот. Посмотрим? - предлагает он.
- Толя, хватит...
- Большой грот, - смотрит он на меня.
- Ну, давай! - с досадой думаю: "Что за болезненная тяга к разным щелям? Если большой ход - может не заметить, но если щель, будет день копаться, разбирая камни".
Вплываем в грот.
В задней стенке его над самой водой - пустота. Осторожно втискиваемся туда. Свод все ниже. О него задевают каска, плечи. Весла упираются в стену. Перебираем руками по натолку.
Два метра, три, пять...
- Нет, надо возвращаться, - говорю с досадой.
Но потолок вдруг повышается. Вот уже не достаем до него руками, а через минуту его чуть находит луч фонаря. Молча смотрим друг на друга. Любопытно: что там, впереди?
- Куда вы пропали? - доносится голос Володи.
- Здесь продолжение пещеры.
- Продолжение пещеры?..
- Может, есть смысл немного проплыть, посмотреть? - говорит Толя.
- Пожалуй, не стоит, - неуверенно отвечаю я, хотя хорошо знаю, что делать этого нельзя ни в коем случае: совсем уже настроились на обратную дорогу, а впереди долгий и опасный путь.
"Володя, конечно, будет против, а если уж он упрется, его ни за что не переубедить. Он, конечно, будет против, и мы сейчас вернемся", - оправдываю я мысленно свою нерешительность.
Но Володя неожиданно поддерживает Толю:
- Может быть, действительно немного проплывем?
Скрипя сердце, соглашаюсь.
Через горловину протискивается вторая лодка. Плывем вдоль правой стены.
Галерея разделилась на две. Плывем по правой. Полчаса назад все рвались на Землю, но пропасть снова уводит нас все дальше в свои недра.
Словно загипнотизированные, мы час за часом гребем и гребем во тьму, от поворота к повороту. Эта галерея тоже раздвоилась.
Чем дальше плывем, тем хуже мое настроение. Меня уже нисколько не радует, что мы нашли продолжение пещеры.
- Хватит! - наконец говорю я.
- Ну, уж раз поплыли, давай еще немного проплывем, - раздраженно говорит Аксенов.
- Нет, хватит! Мы и так сегодня можем не успеть до горловины. Кабы не пришлось ночевать здесь.
- Может, еще немного проплывем? - осторожно спрашивает Толя.
- Теперь мы уже все равно... Надо плыть дальше, - поддерживает его Володя. - Чтобы на будущий год знать, какую готовить экспедицию.
Мне тоже хочется плыть дальше, но я взрываюсь!
- Ты-то должен понимать, что нельзя увлекаться. Мы вконец вымотались, а позади эта проклятая горловина.
Плывем назад. Чуть поднимаем из воды весла, - очень устали. Черт побери! как я не подумал раньше, что вверх по течению подниматься будет гораздо труднее.
- Больше не могу, - опускает весла Аксенова, - Надо отдохнуть.
- Надо дойти до горловины, - раздраженно отвечаю я.
- Теперь уже все равно не дойти до нее.
- Поплыли.
И снова: час за часом - всхлипыванье весел. До горловины не доплыть. В одном из боковых тупичков нашли сквозную спиралевидную дыру. В одном из ее колен сравнительно ровная площадка. Чтобы подняться на нее, приходится подтягиваться на руках, Мне до дикой тоски не нравится это место, но смотрю на ребят: все страшно устали. Может, действительно перед обратной дорогой нужно дать отдохнуть, ведь до горловины сегодня все равно не дойти? Может, теперь уже можно немного ослабить струну, ведь мы уже возвращаемся на Землю?
Но настроение мое с каждой минутой все хуже. Ребята сразу засыпают. А я не могу уснуть, несмотря на страшную усталость. Я думаю о Земле. Я так давно там не был. Скорее бы доплыть. Хотя бы до палатки Степаныча. Там уже как-нибудь... Если бы не ребята, я бы ни за что не стал ночевать здесь.

Утром - если можно так назвать, набирая воды для завтрака, я заметил, что она мутная.
Посветил вниз. Лодки плавали у самой дыры, а вчера, чтобы попасть на площадку, приходилось подтягиваться.
"Наводнение!" - тупо ударило в голову. Бужу ребят. Пока Володя с Аксеновым собирают вещи, с Толей спускаемся в лодку. Отталкиваясь от стены к стене, плывем к горловине. Так и есть: наш флажок над горловиной наполовину в воде. Мы в западне...

- Нужно как можно быстрее уходить в правую галерею, - решаю я. - Там самые высокие своды. Может, вода еще прибывает.
Плывем назад. Нам уже кажется, что вода стремительно прибывает, но, присмотревшись, мы убедились: пока она не поднялась ни на сантиметр.
На Земле, наверно, прошли дожди. Может, только начались. А за ними пойдут осенние затяжные дожди. Ведь уже сентябрь. Те самые дожди, которые я так любил. Которые могут идти, не переставая, пять дней подряд, десять... Сразу вспомнились подобные случаи, когда внезапные паводки поглощали целые спелеологические экспедиции.
В октябре 1955 года в пропасти Юра внезапное наводнение поглотило шесть французов - всю спелологическую экспедицию доктора Мерея. Сам он в ледяной воде, упираясь головой о низкий свод, больше суток висел, уцепившись за каменный уступ, пока не начался отлив. Самое невероятное, что потом ему казалось, что он провисел на уступе всего несколько часов.
- Ну, что там? - еще издали спрашивает Аксенов.
Они плывут нам навстречу.
- Мы в западне. Вода, кажется, пока больше не прибывает. Но оставаться у горловины не стоит. Слишком низок свод.
Гребем изо всех сил. Натыкаемся на стены. Вода перехлестывает через борта.

- Вот здесь и остановимся, - говорю я и добавляю, пытаясь успокоить, прежде всего, самого себя: - Не может же вода подняться на пятнадцать метров.
Действительно, слишком маловероятно, что вода поднимется на пятнадцать метров. Но сколько времени она может продержаться на сегодняшнем уровне? Ведь даже если ее уровень будет всего на полметра больше обычного, нам уже не выбраться отсюда. А ведь может быть и так, что в последнее время уровень воды в реке был ниже среднего, ведь почти месяц не было дождя. И теперь уровень стал обычным. И если даже перестанут дожди, он останется таким же.
Зал, в котором нам придется ждать, похож на огромный колокол. Жить придется в лодках. По мере того как вода будет прибывать, места под куполом будет оставаться все меньше и, в конце концов, если в по толке нет щелей, мы задохнемся.
Толя вбивает в стену крюк. Привязываем к нему лодку. Начинаем ждать... Десять минут... Пятнадцать...
В лодках тесно. Звенит в ушах, устает спина, затекают ноги.
Двадцать минут...
Уже надоело. А если нам придется ждать десять, пятнадцать дней? Что тогда?
Тридцать минут...
Нужно что-то делать. Чтобы время шло быстрее. Только в этом спасение. Но что делать?
Час...
- Единственный выход - нырять, - говорит Толя.
Я молчу.
- Да, единственный выход - нырять, - соглашается Володя. - Но по ту сторону даже не за что уцепиться. Значит, надо как-то протаскивать туда лодку или на первое время хотя бы спасательный круг. А как это сделать? Поэтому нырять, видимо, есть смысл только в самом крайнем случае, когда окончательно убедимся, что другого выхода нет. А пока надо ждать. Может, что и изменится.
- Я боюсь, что это не просто наводнение, - это опять Толя. - Вода, конечно, убудет, но спадет ли она до прежнего уровня? Ведь два месяца подряд не было дождей, и, когда мы попали сюда, ее уровень мог быть ниже обычного.
- Я уже думал об этом...
... Два часа. Без движения все больше мерзнут и затекают ноги.
- Да, - заворочался Аксенов, - до сих пор нам везло.
- Может быть, и на этот раз повезет, - говорю я. - Надо надеяться, что это все-таки просто дожди. Если это так, то все зависит только от нас. В конце концов, осенью все реки мелеют... Только каждому нужно держать себя в руках.

Вдруг приходит мысль. С ней надежда: ведь мы не были дальше этих галерей. Вдруг где-нибудь там есть выход. Ведь когда мы спускались вниз по реке, были в стенах щели. А может, найдем дыру в потолке.
Толя предлагает разделиться: одна лодка поплывет в правую галерею, другая - в левую. Так скорее.
- А куда нам торопиться, - невесело усмехаюсь я. - Поплывем вместе. Иначе внезапное наводнение может совсем разлучить нас.
Черная вода.
Свод ниже. В потолке нет и намека на какие-нибудь дыры. Сифон.
Возвращаемся до первого разветвления. И опять сифон. И еще сифон.
Последнее разветвление. В нем гаснет последняя надежда: сифон. Медленно плывем назад.
В лодке вдвоем тесно, и от долгого сидения в одной позе постоянные боли в спине. Иногда они становятся такими сильными, что хочется вскочить во весь рост и выпрыгнуть из лодки, но чуть неосторожное движение - через борт перехлестывает вода.

Звенит капель. Сидим без света. Экономим батареи. И так по очереди: Володя стоит во весь рост, держась за стену, - я в это время ложусь на дно лодки, потом наоборот.
Ни о чем не хочется думать. Звенит капель. Тьма.
Лишь время от времени Володя включает фонарь.
- Прибыла еще на пять сантиметров.
И снова впадаем в полудремотное тоскливое ожидание.
Вся одежда мокрая. Мерзнут ноги. Заворочается кто-нибудь, оттирая застывшие ноги, шмыгнет носом или простонет - и опять тишина. Минутами, часами. Лишь звенит и звенит проклятая капель.
Или кто-нибудь заговорит: опять родилась совершенно неосуществимая идея спасения. И все загорятся ей, начнут продумывать детали, пока кто-нибудь не опомнится:
- Ерунда все это, ребята. Ничего не получится.
И оказывается, что действительно ерунда. И от этого тишина становится еще более гнетущей.
- Надо вернуться на площадку, - решаю я. - Здесь мы долго не продержимся.
- Но там же очень низкий потолок.
- По очереди будем дежурить. Там хоть сможем по-настоящему сидеть, даже лежать. А здесь мы долго не продержимся.

Прошли еще сутки нашего заточения. Живем на площадке: вода пока не прибывает, но и не убывает, и кто-нибудь из нас постоянно следит за ней. Хорошо, что мы вернулись сюда, здесь можно двигаться и тем самым немного греться. Даже умудрились поставить в углу палатку, правда, с большим уклоном, и, когда спим, все скатываются в один угол, но так даже теплее. В этом занятии теперь и проходит наше время: трое дремлют в палатке, четвертый следит за водой.
С омерзением ждешь очередного дежурства. Брезентовые стены еще создают видимость какой-то жизненной автономии. Они дают возможность по нескольку часов ни о чем не думать, если сможешь забыться и обмануть себя, что ты не в каменной западне, а просто твоя палатка где-то в горах закрыта непогодой и ты с друзьями ждешь, когда утихнет. У обрыва же остаешься один на один с шелестящим промозглым мраком, с безвыходностью своего положения. Здесь уже ни на минуту ни о чем не можешь забыть. И палатка отсюда - просто грязный и мокрый мешок в углу, в котором ворочаются на камнях твои товарищи.
Здесь ты один на один с проклятой капелью. Каждая отсчитывает свое время, у каждой свой голос. Одна стучит часто и торопливо: тук-тук-тук-тук, другая - глухо и медленно: тук, тук, тук, тук...
В одно место, где капель падала особенно оглушительно и отрешенно, Толя поплыл на лодке, вбил крюк и повесил обрывок веревки, чтобы вода сочилась по ней. Но звенят сотни других, и на всех их не повесишь веревки, хотя бы только потому, что к ним не добраться. Шелестит туман, конденсируясь и по стенкам сбегая снова в воду, шелестят стены, разъедаемые водой.
- Вот так, наверно, будет на Земле, если потухнет Солнце, - зашевелился Рудик, - Земля погрузится во мрак и будет постепенно остывать.
- Люди к тому времени переберутся к какой-нибудь другой звезде, - устало откликнулся из своего спального мешка Володя. - В этом им, может быть, помогут другие цивилизации, ведь уже сейчас ученые ищут радиоконтакт с ними.
- А не безрассудство ли это: посылать сигналы другим цивилизациям, не зная, как те на них прореагируют, - отозвался Толя. - Может быть, сначала нужно попытаться поймать сигналы от них и понять, что они хотят нам сказать? Стоит ли привлекать к себе внимание существ, о которых мы не знаем ничего...
- Стоит.
- Но ведь не зря английских ученых взял страх, когда они обнаружили странный космический радиоисточник. Страх перед неизвестностью. Помнишь, что Хьюиш писал об этом: "Нам захотелось взять все эти бумажки, записи, расчеты - и сжечь. Неделю мы пре бывали в ужасном волнении, никто не знал, что и думать, какое принять решение. Я совсем лишился сна. Наконец мы решили все снова проверить: мы взялись за эту гору бумаги и стали анализировать ленту за лентой. Вскоре обнаружили еще один источник радио волн. Потом открыли еще два таких источника. Тут мы вздохнули с облегчением. Потому что теперь знали, что столкнулись с явлением, которое лишь научно пока необъяснимо. Если бы источник таких сигналов был один, нам бы неминуемо пришлось сказать: "Да, мы имеем дело с разумными существами".
Володя:
- Если эти цивилизации ищут нас, рано или поздно они все равно нас найдут, так что прятаться бессмысленно... К тому же, если уровень той цивилизации примерно, как и у нас, то это ничем нам не грозит.
- Но если она стоит на более высоком уровне?
- Скорее всего, оно так и будет. А это значит, что для них война, например, - кошмарный пережиток прошлого, и они помогут нам избежать этого кошмара. Как считает эстонский ученый Таам, они снабдят нас ценнейшей научной, технической и всякой другой ин формацией, предостерегут от многих роковых ошибок. Эта встреча, по его мнению, поможет нам понять свое место на лестнице космической эволюции. Согласно религиозным представлениям, бог создал человека в качестве венца творения и ничего более совершенного создавать не будет. Мы - материалисты, но нередко совершенно некритически переносим этот наивный взгляд в научную картину мира. Ведь мы являемся продуктом определенной биологической, социальной и космической эволюций. Неорганическая стадия космической эволюции привела закономерно к биологической стадии, биологическая - к социальной. Что же дальше? Мы не знаем. Но было бы наивно думать, что это последняя стадия. Лестница космической эволюции может в принципе включать сколько угодно ступенек. Идея абсолютного превосходства нашей стадии эволюции, как и вообще всего земного, "нашего", безусловно относится к числу наивных иллюзий. Это не что иное, как космическое мещанство. Мы стремимся к самосохранению и по-своему правы. Ихтиозавры тоже стремились к самосохранению, но если бы им это удалось, нас не было бы. Наивысшая стадия - стадия ихтиозавров - сохранилась бы навечно в виде вечного застоя. Но в том-то и мудрость природы, что застой невозможен, даже если бы мы этого хотели. Короче говоря, я повторяю: бегство от знаний все равно ни к чему не приведет. Если инопланетные высокоразвитые цивилизации решат вступить с нами в контакт, как бы мы ни прятались, они все равно нас найдут. И мы узнаем от них множество важных, необходимых вещей... Кончим этот пустой разговор. Давай лучше спать!
"Пустые разговоры" помогают нам коротать время.
- Подожди! - Толя заворочался в спальнике. - Ты имеешь в виду идеальный случай: интерес и понимание. Но ведь возможен и такой вариант: они ушли вперед на тысячелетия, а может, и больше. Тогда они, скорее всего, будут смотреть на нас примерно так, как мы смотрим на муравьев, с их сомнительным, с нашей точки зрения, интеллектом. Чему мы могли бы научить или от чего предостеречь муравьев?
- Даже если так, все равно нужно стремиться в космос. К тому же нам не приходится выбирать. Ведь не скажешь им, когда они нас найдут, что мы с вами не желаем иметь дела... Человек всегда стремился преодолеть любую изоляцию, зная, что в конечном счете она ведет к застою. А встреча с внеземной цивилизацией несомненно приведет человечество к чувству своего единства. А это, пожалуй, самое главное.
Снаружи послышались шаги, кашель Аксенова.
- Толя, иди дежурить, - он протиснулся в палатку. Его бьет озноб. - Я поднял наверх свою лодку. Опять в ней почему-то вода. То ли прохудилась, то ли сверху накапало. Согреюсь, в следующее дежурство проверю. И вообще, перед обратной дорогой обе лодки нужно будет как следует посмотреть - каждый шов. Не протерлись ли где.
За стенкой палатки оглушительный всплеск. Обвал?! Эхо расслабленно ухнуло в утробе подземелья, Кричу:
- Толя! Но в ответ тишина.
- То-ля!!
Лишь хлюпает взволнованная всплеском вода. Путаясь в спальниках, выскакиваем из палатки. Толи нет. Посредине галереи покачивается пустая лодка. Луч фонаря мечется в хлюпающем тумане. Наконец, я увидел его голову. Толя пытается плыть к лодке, но она отплывает от него все дальше. Из второй выпущен воздух. Что делать? Еще несколько секунд, и будет поздно. Хватаю веревку, один конец обматываю вокруг ладони.
- Светите!
Прыгаю вниз. Вода ледяная. Цепенеют мышцы. Толя где-то совсем рядом, но никак не могу до него доплыть.
Пытаюсь кричать. Вместо крика - жалкое всхлипывание.
Толя все чаще уходит под воду с головой. Собрав последние силы, со стоном выплескиваюсь вперед. Вода на мгновенье смыкается надо мной, выплескиваюсь еще. На этот раз успеваю схватить Толю за комбинезон.
- Тяни!
Веревка опрокидывает меня на спину. Тащит куда-то ко дну. Руки выворачиваются из плеч. Захлебываюсь, почти теряю сознание, но не отпускаю ни веревки, ни Толи. Пока его выволакивают на площадку, ломая ногти и теряя сознание скребусь о скользкую стену.
Суют в руки сухую одежду, но переодеться сам я не в состоянии. Бьет озноб. Мы сидим с Толей, прижавшись друг к другу спинами.
Володя сует мне в зубы фляжку со спиртом. Я давлюсь им и захожусь раздирающим легкие кашлем. Неужели это никогда не кончится? Скорее бы все к черту!
- Куда тебя понесло? - сквозь озноб спрашиваю Толю.
- Мне показалось, что там вон, напротив, в потолке дыра. Подумал: не буду вас тревожить, потихоньку сплаваю.
- Нет там никакой дыры!
- Теперь я и сам знаю...
- И что у тебя за мания к разным щелям? Тут ясно - галлюцинации от перенапряжения. А раньше? Ну, ладно, если тупик - тогда можно полезть и в щель. Но когда кругом до черта больших неисследованных ходов, ты все равно часами будешь раскапывать какую-нибудь щель.
- В большие ходы все заглянут, а в щель могут и не заглянуть. А кто знает, может быть, как раз за ней и самое интересное.
Силы вдруг покидают меня. Снова волной накатывается холод и начинает жестоко трясти. Чтобы перебороть спазмы в горле, сжимаю зубы. Черт побери, когда все это кончится? А жить все-таки хочется! Хочется!

В одну из самых промозглых "ночей" после дежурства над обрывом приснился кусочек детства: светлая гора Сосновка, веселый перекат со стрекозами, мне лет двенадцать, июльская синь, и вся планета для меня - вот этот таинственный сосновый лес с его большими и малыми зверями, да деревня на берегу реки, я отстраиваю из пахучего сена, стащенного тайком с соседнего покоса, шалаш...
Мы считаем, что наша память не в состоянии держать в себе все мельчайшие подробности нашей жизни. Но, оказывается, мы все-таки ничего не забываем. Просто есть у памяти какой-то мешок, куда она, не сортируя, складывает все до поры до времени, а в определенный момент вынимаем из него то, что особенно недоступно сейчас. И в этом есть своя добрая сторона: в такие минуты, как никогда, хочется жить.
Иначе, почему я так отчетливо - до самых мельчайших и вроде бы незначительных деталей - вспомнил июльский день лет пятнадцать назад. И не только каждый куст на поляне, но и цветок, на который сел шмель, гриб, который вырос прямо в шалаше, хвоинки на нем...
Но даже во сне я знаю, что это неправда...
Торопливо расстегнул спальник, сел.
- Толя.
- Да!
- Ты не спишь?
- Нет!.. Что с тобой?
- Да так просто. Приснился сон.
- Больше тянуть нельзя. Нужно нырять.
Звенит капель в промозглом шелестящем мраке.
- Но ведь по ту сторону даже не за что зацепиться. Нужно ждать, пока где-нибудь рядом не будут наши.
Толю душит тяжелый кашель.
С Володей плывем к горловине: вдруг там что-нибудь изменилось?
- Наши уже не спят, - говорю я. - Подняли на ноги и спасательную группу. Завтра поплывут, но с той стороны нет никаких следов. Да что еще со Степа- нычем? Знаешь, при спуске у него было плохо с сердцем.
- Догадывался. Видел еще с полмесяца назад, как он тайком глотал какие-то таблетки. Вижу: скрывает, не стал спрашивать.
- Он просил меня, чтобы никому не говорил.
- Да, сдает старик... Но все-таки нам с тобой в жизни повезло - работать с такими парнями...
Володя улыбается и вдруг говорит:
- А помнишь, какую Боря нам уху сварил в первую экспедицию. Развел костер на берегу, повесил над ним ведро с водой. Сел рядом с удочкой. Прямо с крючка, не потроша, бросал рыбешку в ведро...
Я тоже улыбаюсь.
- Если бы не Толя, его бы тогда избили. Перед этим мы не ели целые сутки. Толя тайком унес ведро за избушку и вычерпал сверху плавающие потроха. Потом мы ели и гадали, почему уха такая горькая и почему в ней нет рыбы.
"Рыба будет на ужин", - сказал Толя, а на ужин сам сварил гречневую кашу...
- А помнишь, - Володя уже чуть не хохочет, - как мы его потеряли в Медвежьей пещере?
- Меня тогда не было, я был в поисковой группе.
- Идем по центральной галерее, там, где скользкий глинистый подъем. Вдруг Бори нет рядом. Спрашиваю у ребят: "Где Боря?" Растерянно пожимают плечами. Кричим - не отвечает. Вдруг вижу в боковой щели около стены что-то поблескивает. Подхожу, а это подошвы Бориных горных ботинок. Ботинки застряли в щели, сам висит вниз головой, а щель глубокая. Вытащили. "Может, пойдешь отдохнешь?" - "А что я отдыхать-то буду, надо работать".
- А помнишь?..
На будущий год Боря будет в экспедиции уже ветераном. Единственным из нашей первой экспедиции. Если, конечно, пойдет.
- Нужно нырять! - уже в который раз твердит Толя. - Может, вода не спадет еще неделю.
Никто ему не отвечает. Потому что знают: это невозможно.

Последний срок, когда мы должны были вернуться в лагерь, где нас ждут Степаныч с ребятами, - вчера. Вчера мы не вернулись. Значит, сегодня начались поиски. Завтра будут проплывать мимо. Вот тогда можно будет рискнуть нырнуть, если к этому времени ничего не изменится. Но кто знает, когда именно они будут проплывать мимо. А в этой воде не продержаться и десяти минут.
Угнетающе звенит капель. Звенит тишина. Еще больше угнетает тьма. Но мы не можем зажечь фонари.
- Знаете, ребята, - вдруг заговорил Аксенов, - если мы отсюда выберемся, то это моя последняя экспедиция.
Я почему-то вздрогнул.
- Честно, сейчас признаюсь. Чтобы потом не получилось, что вроде бы сбежал втихомолку. Я не трус, вы это знаете. Просто я понял, что это не мое дело. Звенела капель. Ему было трудно говорить.
- Я многое здесь получил. И я вам благодарен за это. Я понял настоящую цену всему, что совсем не ценил на Земле. О чем даже не догадывался. Я не хочу больше жить, чтобы моя жизнь в какой-то мере зависела от случайности. Я устал...
Звенела капель. Словно метроном. Мы молчали.
- Потом... если мы все-таки отсюда выберемся, я женюсь. У меня будет куча детей. В моем доме вы всегда будете самыми дорогими гостями... Здесь я стал совсем другим человеком. Я вам обязан за это. Но сюда больше никогда не приду. Если, конечно, крайне будет нужно, очень нужно - пойду, но так, чтобы добровольно - нет. Я хочу жить по-земному. По-земному работать. По-земному любить. По-земному умереть.
Звенела капель. Мы молчали.
Нет, я не осуждал его. Втайне я, может, даже завидовал ему. Завидовал его мечтам, скорее всего, несбыточным. Завидовал, потому что знал: если выберусь, рано или поздно приду сюда снова. Нет, никто меня сюда не будет гнать. Сам приду. Потому что так уж устроен.

Я стараюсь забыться. Стараюсь все забыть. Но мысли назойливо точат мозг. Тогда стараюсь вспомнить что-нибудь из детства. И еще на два сантиметра прибыла вода. Что сделать, чтобы ни о чем не думать?

...Это было несколько лет назад. За дороги приходится дорого платить. За полосой счастливых дорог наступила полоса отчаяния: постоянные простуды, кололо в груди, ныла, деревенела контуженная спина. По утрам ее подолгу приходилось разминать, а потом вдруг дала о себе знать и разбитая несколько лет назад при срыве со скалы нога. Я не мог наступить на пятку и сильно хромал. Врачи осторожно намекали, что с дорогой, видимо, придется расстаться. А до экспедиции оставалось всего несколько недель. Тянулись бесконечно длинные дни и смутные, как провалы памяти, ночи.
Теперь я ненавидел свой город. Он вдруг стал для меня чужим и мертвым. Он был мне родным только до тех пор, пока был городом, откуда я мог уходить в дальние дороги и возвращаться. Только таким я любил его, грустил у костров по его улицам, по людям, что в нем остались. Теперь мне некуда было уходить. Но мои ребята решили иначе.
- Ни о какой замене начальника партии не может быть и речи, - жестко сказал Володя. - Ты обязан пойти. И ты пойдешь!
Ребята согласно кивнули ему.
- Ни о какой замене не может быть и речи, - подтвердили они.
Я смотрел на их хмуро склоненные головы и улыбался. Они явно не понимали меня. Неужели они решили, что я по каким-то причинам просто хочу увильнуть от экспедиции? Тишина была долгой и горькой.
- Вы не поняли меня, - сказал я. Я старался говорить как можно спокойнее. С трудом подбирая слова. - Вы не поняли меня. Просто я буду вам только обузой. Я очень рад, что вы еще считаете меня своим, - голос мой сорвался, и я торопливо опустил голову. - Но мы же взрослые люди, и нужно смотреть правде в глаза.
- Нет! Ты все явно преувеличиваешь.
- Тогда на всякий случай, если я выйду из строя... - неуверенно начал я.
- Нет! - отрезал Володя. - С тобой ничего не случится. Ты просто распустился.
Вы не были жестоки со мной, ребята, решив все за меня, даже не выслушав меня до конца.
Нет! Вы были беспредельно добры ко мне. Вы знали, что это значит - одному остаться в городе. И предоставили мне право идти к очередному костру.

...В тот раз я сильно простудился. Утром отговорился: ...немного простыл, нужно день полежать.
Остался в лагере один.
Я лежал и прислушивался к удаляющимся шагам. И вдруг на меня навалилось отчаяние. Оно сопровождалось звенящим шорохом. Шорох стремительно рос, и у меня не находилось сил сопротивляться ему. На виски тупо давила промозглая толща. Мне уже никогда не выбраться из этого проклятого каменного мешка. Хотя бы увидеть небо! Хотя бы на несколько минут! Хотя бы узнать, что там сейчас.
Может, ребята вообще не придут? Может быть, с ними что-нибудь случилось? Они уже давно должны были вернуться.
И тут я услышал их шаги. Они приближались. Вот уже совсем рядом. Сели отдохнуть за поворотом.
Уже слышу их голоса, только не могу понять, о чем они говорят. Смеются.
Ну, какого же черта они не идут? Как будто не могли пройти еще десяток шагов. Что, они совсем забыли обо мне? Это уже свинство.
- Володя! - мой крик множится в сводах.
В ответ - тишина.
Начинаю понимать, что это галлюцинации, но уже через несколько минут снова кажется, что слышу шаги.
Снова начинаю кричать, задыхаюсь от крика, но они не обращают на меня внимания. Сидят за поворотом и смеются.
Я чуть не плакал. Они разговаривали совсем рядом, чуть ли не у самой палатки. Выглянул наружу в надежде увидеть их фонари, но кругом была тьма.
С трудом выбрался из груды спальников. Натянул сапоги. Сырость обжигала легкие. Стало лихорадить. Долго не мог исправить налобный фонарь. Прислушался: ребята смеялись за первым поворотом, рассказывали анекдоты. Еще раз крикнул, но они меня не слышали.
Тогда пошел на их голоса, опираясь о стену. Я был уже почти у поворота, но, к моему удивлению, голоса не приближались. Наоборот, они удалялись от меня с такой скоростью, с какой я к ним шел.
Почему они пошли обратно? Я пробовал идти быстрее - они тоже шли быстрее. Пытался бежать - и они бежали. И смеялись. Они нарочно убегали от меня. Бессилие и обида застилали глаза. Впереди была какая-то пустота. Я чуть не свалился в нее, вовремя отпрянул, поскользнулся и упал лицом в мокрые камни...
Сознание вернулось неожиданно. Никакой боли я не чувствовал. Словно просто проснулся. Луч фонаря повис в пустоте. Я лежал на краю колодца, сверху в него сочилась вода. Наверное, ее звон я принял за голоса ребят.
Я оглянулся. Моя палатка тусклым желтым пятном - в ней горел фонарь - светилась вдали. Моя палатка была крошечным кусочком большой, теплой Земли, затерянным в пустыне, вечной ночи.
Я быстро пошел к ней, спотыкаясь и падая. Словно ее тонкие брезентовые стены могли спасти меня от всех опасностей, которые меня здесь подстерегали.
И правда, в палатке мне стало легче. Я больше не видел зловеще нависшие своды. Но, когда вернулись ребята, долго не мог поверить в их возвращение. Мне все казалось, что продолжаются галлюцинации...

И опять я не сказал им правды. Успокоил, что мне уже лучше. Полежу еще день, и все будет хорошо. Я чувствовал, что это самое верное в создавшемся положении. Если скажу, что серьезно болен, моя власть над ними сразу кончится, они бросят работу и понесут меня к солнцу. Чутье подсказывало, что нужно переждать.
Ночью я замерзал. От спальника не было никакого толка. Да и какой толк от него мог быть? Спальники не греют, их назначение - сохранять тепло человеческого тела, а во мне уже не было больше тепла. Ребята забирались ко мне в спальник и грели меня своими телами. Усталые, они быстро засыпали, я прислушивался к их дыханию и думал, какой трудной будет их обратная дорога.
Утром ребята снова ушли. И снова мне весь день казалось, что они больше никогда не вернутся. И снова была ночь, и снова рядом спали ребята.

...Очнулся от удара.
Я висел в пустоте. Тело стягивали веревки. Глаза закрывали темные очки.
- Осторожнее, - сказал кто-то рядом, и я узнал голос Толи. Его я не видел, только слышал рядом дыхание, и позванивали перекладины лестницы, как колокольчик на далеко пасущейся лошади.
- Что со мной?
- Потерпи немного.
- Что со мной?
- Ты потерял сознание. У тебя высокая температура.
- Где мы сейчас?
- В большом колодце. Потерпи немного. Не трогай очки. Скоро будет свет, можешь ослепнуть.
- А где ребята?
- Все здесь. Вверху - на страховке - и внизу,
- Наверно, все очень устали.
- Да ладно, молчи. Сейчас потянут снова. Все будет хорошо.
- Пошел! - закричал он вверх, носилки закружились, ударились о стену, вниз посыпались камни, и я снова потерял сознание.

Очнулся только на Земле. Куда бы ни поворачивал голову - везде было небо, одно только небо. И непривычная, даже сквозь темные очки режущая глаза белизна снега.

Чтобы не слышать проклятую капель, затыкаю уши ватой. Советую и другим. Мы уже давно перестали говорить друг с другом. Мы - каждый в своем одиночестве. Знаю, что этого допускать нельзя, но равнодушие обволакивает меня все больше. Когда изредка поднимаю свою тяжелую голову, мои мысли чаще всего останавливаются на Аксенове. У всех нас, четверых, одна судьба, но после его признания я почему-то только на него смотрю, как на обреченного.
И только это заставляет меня снова и снова искать пути спасения. Но их нет. Остается только надеяться на случайности. Но надо заставить всех поверить в нее. Иначе мы скоро начнем один за другим сходить с ума.
- Как вода? - спрашиваю я.
Водой "заведует" Володя.
- Никаких изменений.
- У нас еще много батарей? - вдруг поднял голову Аксенов. Его голос спокоен и сух.
- А что?
- Если есть какой-нибудь запас, давайте сделаем съемку этих галерей. И время пойдет быстрее. И сделаем доброе дело. Потом только останется "привязать" к основному плану. Рано или поздно сифон все равно откроется...
Спрашиваю:
- Есть у нас батареи?
- Кажется, есть, - отвечает Толя.
- Давайте пересчитаем!
- Зачем? - недовольно говорит Володя. - Они на самом низу рюкзака.
Надо вылезать из спальника, а без того холодно.
- Давайте пересчитаем! - настаиваю я. - У меня четыре карманных и один аккумулятор. Володя нехотя начинает копаться в рюкзаке.
- Всего двадцать карманных и четыре аккумулятора.
- Будем снимать. Пять карманных спокойно можно израсходовать.
Плывем в конец галереи. Пока спали, немного согрелись. Теперь снова бьет озноб. Слабость. Противно брать в руки холодную рулетку и буссоль.
- Азимут 86, - говорю я.
- Длина 24, - доносится с другого конца мерной ленты голос Аксенова.
- Надо нырять, - вполголоса говорит мне Толя.
- Азимут 86! - обрываю я его. - Пиши! Длина 24! Нырять будем завтра. Когда рядом будут наши. А пока забудь об этом. Договорились?
- Первым пойду я. Я плаваю лучше всех. Поплыву с концом веревки. Попробую перетянуть полуспущенную лодку. Если что-нибудь получится, вторым пойдет он.
- Хорошо. Если до завтра ничего не изменится, так и сделаем. А пока работай. Азимут 45.
- Длина 16, высота 3, - отзывается Аксенов.
- У нас с тобой хоть никого нет. А их обоих ждут на Земле. А знаешь, - Толя отжимает мокрые рукавицы, - Володя очень обиделся на тебя, когда ты не пришел к нему на свадьбу. И, кажется, до сих пор не простил этого.
- Знаю. Но у меня тогда не было времени. Пиши: азимут 270.
- Длина 24, - гудит из темноты голос Аксенова.
- Ты, наверно, даже и не догадывался об этом, - продолжает Толя, - но часть своей любви к нему она перенесла на тебя только потому, что вы всегда идете с ним в одной связке. Как-то она мне сказала, что после Володи ты для нее самый близкий человек, что, если бы не было Володи, она бы, наверно, смогла полюбить только тебя.
- Она мне говорила об этом.

Я часто встречал ее у Володи. А иногда, когда я долго у него не бывал, она заходила ко мне. Странно, но это обычно случалось в мои самые черные дни, когда мной совсем овладевала хандра. В комнате грязища. Весь стол завален окурками. Я, одетый, валяюсь на койке. Она молча брала ведро, тряпку и начинала мыть.
- Зачем? - говорил я. - Я сам.
- Чтобы тебе было стыдно.
И от ее укоризненной улыбки сразу становилось легче.
- Мне уже стыдно, - я соскакивал с койки, отбирал тряпку и мыл пол.
Тогда она смахивала со стола окурки и спрашивала:
- У тебя еще есть мед?
Она очень любит мед, а он у меня был. Сам я мед не люблю с детства. В первые годы после войны, когда совсем нечего было есть, меня дед кормил одним медом. Он был пасечником.
После той зимней экспедиции она часто приходила ко мне в больницу. Сестры так и говорили: "Жена пришла". Я так привык к ней, что даже боялся ее приходов...

- Длина 18 метров, - говорит Аксенов.
- Хорошо... Жалко, конечно. В этом году, наверно, уйдет из экспедиции и Степаныч. Старик действительно сдает.

Чтобы отогреть руки, заталкиваю их под свитер.
Мы уже потеряли всякое представление о времени, словно оно повисло в пустоте. Часы остановились от сырости. Уже не могу вспомнить, сколько мы дней здесь и какой день следовал за каким.
- Вода на том же уровне, - равнодушно говорит Володя.
- Больше тянуть нельзя. Нужно нырять. Дожди стали затяжными.
Толя с каждым часом все настойчивее убеждает нас, что больше ждать нельзя, нужно нырять, пока у нас еще есть какие-то силы.
Но я все еще медлю. Я все еще на что-то надеюсь.
И снова впадаем в оцепенелое забытье. Поглубже забираемся в спальники. Страшнее всею сырость. С ней ничего нельзя сделать. Она пропитала и спальник. Коченеют руки и ноги.
На нас все чаще обрушиваются приступы убийственной меланхолии. И бороться за жизнь с каждым часом все труднее. С каждым часом все труднее бороться с самим собой. Приходится бороться даже с воспоминаниями. Они обостряют приступы отчаяния.
- Я слышу голоса, - встрепенулся Аксенов. - Ребята, я слышу голоса и хлюпанье весел.
Мне совсем не хочется говорить, но все-таки заставляю себя разжать застывшие от холода губы:
- Это галлюцинации, Коля. Откуда наши сюда попадут?
- Так ты не слышишь? - падает он духом.
- Нет! Если даже они и рядом, через эту стену нам все равно их не услышать.
- А ты, Володя, слышишь?
- Нет.
- Значит, действительно галлюцинация, - Аксенов кутается в спальник. Но через некоторое время снова поднимает голову.
- Нет, я все-таки слышу голоса. Они ищут нас. Они здесь, за стеной. Слышу голос Рудика. Рудик нас не бросит. Вы и сейчас не слышите?
- Нет.
Он снова замолкает, а я ловлю себя на том, что тоже напряженно вслушиваюсь во тьму.
- Это не галлюцинации. Я слышу, как они стучат в стену. Вы просто глухие. Надо кричать, пока они еще не уплыли. Надо тоже стучать. Дайте мне молоток! У кого молоток?
Я не слышу никакого стука, но машинально протягиваю ему молоток. Он с размаху бьет им в стену.
- Рудик! Мы здесь! Евгений Степанович! Мы здесь.
Эхо тупо мечется над водой. До звона в ушах вслушиваюсь в камни, но ничего не слышу.
- Я, кажется, тоже слышу, - вдруг поддерживает Аксенова Толя. - Они действительно стучат в стену.
- Ты серьезно, Толя? - свечу ему в глаза. - Ты серьезно? Почему же я не слышу?
- Я действительно слышу, - он виновато отводит глаза.
- Толя, это галлюцинации, - трясу его за плечо. - Ты же знаешь, у меня хороший слух. Но я ничего не слышу. Значит, это галлюцинации. Володя, скажи ты. Ты слышишь, Володя?
- Наверно, это все-таки галлюцинации, - говорит Володя неуверенно. - Но я тоже слышу. Даже вижу свет в потолке. Вон там. Какие-то отблески. Может быть, там есть дыра, и отблески от их фонарей проникают сюда? Может быть, попытаться подняться туда?
А это не что иное, как отблески наших фонарей. Ну, уж если Володя начинает сходить с ума, что же тогда?
- Рудик! Мы здесь! Не уплывайте! - снова кричит Аксенов. - Мы здесь! - И снова колотит молотком в стену.
Мне тоже начинает казаться, что я слышу голоса. Мне страшно, потому что твердо знаю, что это галлюцинации.
- Ребята, опомнитесь! Это галлюцинации! - кричу я.
Но меня уже никто не слушает.
- Они не слышат нас. Они сейчас уплывут. Надо немедленно нырять. Иначе они уплывут, - убеждает Толя.
Это как раз то, чего я боялся больше всего. Сейчас за эту бредовую мысль ухватятся все, и тогда я не смогу их остановить.
Что-то нужно делать! Как-то нужно их отвлечь от этой мысли! Но как? Они полностью под властью галлюцинаций.
- Тише, - прошу я. - Я тоже слышу голоса. Но с другой стороны. Они плывут к нам с другой стороны. Значит, где-то там есть ход, который мы не заметили.
Сам я ничего не слышу. Я нагло вру, чтобы увести их от сифона.
- Нет, они здесь за стеной, - возражает мне Володя.
- А ты слушай, слушай! - чуть не кричу я. Меня душит бешенство. - Вон смотри, даже свет.
- Я тоже вижу, - неожиданно поддерживает меня Аксенов.
Я готов его обнять.
- Надо скорее плыть им навстречу, - хватаюсь за его помощь.
Володя недоверчиво смотрит на меня.
- Нужно плыть им навстречу, пока они не уплыли куда-нибудь в сторону.
Стараюсь не встречаться с его глазами. Он сразу все поймет.
- Ты, правда, слышишь? - внимательно смотрит на меня.
Какое-то мгновение я решаю сказать ему правду, но Толя слышал его вопрос и теперь настороженно прислушивается.
- Правда!
- Нет, лжешь! - перебивает меня Толя. - Вижу по твоим глазам. Почему ты лжешь? Почему ты хочешь увести нас от сифона? Почему ты не хочешь, чтобы мы ныряли? - его душит кашель.
- Толя!
- Ты нарочно уводишь нас от сифона. Ты не хочешь, чтобы мы вернулись на Землю.
- Не дури! Ты думаешь, что говоришь? Опомнись! - стараюсь говорить спокойнее. - Успокойся! Нам нельзя сейчас попусту кричать друг на друга.
- Поплыли! - перебивает меня Аксенов. - Я тоже вижу свет. Поплыли! А то они уже уплывают за поворот.
Он берет весла. Володя внимательно смотрит то на него, то на меня, но молчит.
Аксенов с Володей плывут впереди. Мы с Толей плывем следом. Мне страшно. Не знаю, чем это кончится. Я один среди сумасшедших. Чтобы отвлечь от одного безрассудства, я толкнул их на другое, столь же безвыходное. Рано или поздно они поймут, что я наврал. Что будет тогда?
Что делать? Что делать, если даже Володя с Толей теряют рассудок?
С ужасом жду, когда доплывем до последнего сифона.
В погоне за несуществующим, придуманным мною светом мечемся по каменной утробе Земли. Мы можем вконец заблудиться, если у меня тоже начнутся галлюцинации. Ребята тяжело дышат, они совсем вымотались, но не перестают грести, пока не утыкаемся в последний сифон. Аксенов бросает весла и упирается лбом в стену. Я жду, что сейчас будет.
- Мы начинаем сходить с ума, - говорит он. - Никого здесь нет. Как они сюда попадут, ведь мы в ловушке. Это галлюцинации, потому что, когда закрываю глаза, все равно вижу свет... Я страшно устал. Больше я никуда не поплыву. Я хочу спать. Мне все надоело. Закройте глаза, и вы увидите, что это галлюцинации. Он опускает голову в колени.
Все молчат. Потому что уже знают, что это действительно галлюцинации.
У Толи трясутся плечи. Я отворачиваюсь. У меня не хватает мужества смотреть на него. Я никогда еще не видел этого сильного человека в таком состоянии.
- Как это я, а? Как это?
Купание в ледяной воде совсем доконало его.
- Успокойся, Толя! Пройдет, - кладет ему на плечи руки Володя. - Успокойся.
- Да, это были галлюцинации, - говорю я. - Они еще повторятся. Надо как-то бороться с ними. Твердите себе, что это галлюцинации. Не поддавайтесь им! По чему вы перестали верить мне? Выслушайте меня внимательно! Да, я нарочно увел вас от сифона. Ничего другого мне не оставалось делать. Потому что в таком полубредовом состоянии нырять нельзя. Это самоубийство. Сейчас надо отоспаться. Подходит время, когда где-то рядом будут наши. Сейчас вернемся к дыре, хорошо - досыта - поедим и будем спать, потому что все вконец вымотались. А чтобы нырять, нужны силы. Часов через восемь будем нырять... Вспомните, раньше удача любила нас. Может быть, она будет с нами и на этот раз. Только верьте мне, как прежде. Мне это горько слышать, но в плену галлюцинации вы меня начинаете в чем-то подозревать. Чуть ли не в том, что я не хочу вернуться на Землю. Вспомните, зачем мы все пришли сюда. Не поддавайтесь галлюцинациям! Держите себя в руках. В любом случае мы должны остаться людьми. А если и погибнем, то погибнем друзьями. Самое страшное, если у кого-нибудь из нас не выдержат нервы. Поэтому не поддавайтесь галлюцинациям, и слушайте меня.
После этого усталость обрушилась на меня. Проваливаюсь в беспамятный сон. А перед глазами все еще полыхает зарево огней. И не могу понять, то ли это к нам плывут, то ли на моем пути горят зажженные в прошлом костры.
Кто-то толкает меня в плечо. Зарево перед глазами взрывается разноцветным фейерверком. Открываю глаза - огни все равно мельтешат передо мной. В спине тупая боль.
- Иди посмотри. Вода убыла, - шепчет Толя. - Нет- нет! Это не галлюцинация, - торопливо добавляет он.
- Толя, это опять галлюцинации, - отвечаю устало.
- Нет, ты все-таки посмотри, - умоляет он. - Наш крюк был совсем рядом с водой. А теперь посмотри, как он высоко.
С неохотой выбираюсь из спальника. Гляжу на вбитый нами, когда устраивали лагерь, крюк: вода ниже него сантиметров на тридцать. Не верю своим глазам.
- Может, мы его перебивали?
- Нет. Я это хорошо помню, не перебивали. Сердце начинает ошалело колотиться, но вдруг никну:
- Подожди, ведь мы вбивали еще один крюк, чтобы было удобнее подниматься. Эх ты...
- Да вот он, второй! Совсем вверху... Будем будить ребят?
- Подожди! - почему-то мне трудно дышать. - Пусть спят. Опять поднимете пустую суету. Пусть отдохнут, может, за это время вода еще убудет. Черт побори, вижу, что убыла, но никак не могу поверить в это. Замечай уровень и тоже попробуй уснуть. Если вода больше не убудет, тебе нырять первому. Пока выключай свет. Посмотрим примерно через час.
Молчим в темноте. Слышу, как колотится не только мое, но и Толино сердце. Неужели это правда? Трясутся руки. Неужели это все-таки правда? Тогда все зависит от того, сумеем ли мы дождаться. Надо суметь дождаться. Нет! Все это слишком не похоже на правду. Нет, конечно, не может так быть, чтобы под самый занавес, когда решились на самое крайнее, пропасть вдруг взяла и выпустила нас.

- Теперь нам не уснуть, - ворочается Толя. - Правильно ты сделал, что не дал будить ребят... Знаешь, я, наверно, никогда не смогу простить себе вчерашнего дня. Как вспомню...
- Не надо об этом!
Стон. Это Володя во сне. Нет, не во сне, зажег фонарь. Выбрался из палатки. Возвращается назад, больно падает мне на ноги. Будит Аксенова:
- Коля! Ребята! Посмотрите, вода убыла! Правда ли это?
- Правда, Володя! Правда, - говорю я. - И продолжает убывать. Теперь нужно ждать. Теперь все зависит от того, сумеем ли мы дождаться.
Сначала вода убывала быстро. Уже через какие-нибудь два часа, как мы заметили это, луч фонаря стал пробиваться в щель над водой. Но с каждым следующим часом она стала убывать все медленнее, а потом совсем перестала.
А ждать все труднее. Всему есть предел. Есть предел и нашим нервам. К тому же - вдруг начнет прибывать снова? Тогда все.
И я решаюсь. Щель над водой - от силы сантиметров сорок. Я, как самый маленький и худой, попытаюсь протиснуться через сифон на приспущенной лодке. Лягу в нее и буду протискиваться. На всякий случай обвяжусь веревкой. Если смогу пройти - только смогу ли? - в резиновом мешке перетащу к себе Толику одежду. Он переберется через сифон со спасательным кругом. Теоретически все выглядит очень просто - пусть под землей, пусть задевая головой о камни - проплыть, толкая впереди себя спасательный круг, всего около пятнадцати метров. Но этот путь предстоит сделать человеку совершенно обессилевшему и в ледяной воде.
Потом через сифон тоже со спасательным кругом пойдет Аксенов. Последним пойдет Володя - как и я - на приспущенной лодке.
Содрогаясь от холода, сбрасываю с себя все лишнее. Чтобы ничто не стесняло моих движений.
Обвязываюсь веревкой. Второй конец отдаю Толе. Ложусь в лодку.
Сердце начинает глухо и грузно колотиться. Глубоко вбираю в себя воздух, чтобы немного успокоить его.
- Ну, я пошел, ребята.
- Ни пуха, ни пера! - это Володя пытается улыбнуться.
- К черту!
"Ну, пошли! - мысленно повторяю. - Пошли! Вот он настал тот решающий час, от которого зависит все. От которого зависит, вернешься ли ты на Землю. Вот он, тот час".
Надежда до того слаба, что даже не волнуюсь. Просто слабо - в ритм сердцу - стучит мозг. Я хочу на Землю. Пошли!
Перебираю руками по потолку. Промозглый свод все сильнее давит на меня. Он уже уперся в борта лодки, держит ее рваными щупальцами. Чтобы протиснуться вперед, приходится отталкиваться от него руками и ногами, вдавливаясь спиной в упругую ртуть воды. Вот вода уже рядом с бортами лодки. Вот лодку так прижало к ледяному потолку, что никак не могу от него оторваться.
Все! Я в смертельных тисках. Сверху многотонная толща камня, снизу - мертвенящая упругость воды. Еще раз пытаюсь оттолкнуться, но не могу. В отчаянии начинаю метаться. Вода с шумом переливается через борта, брызжет в лицо, подтекает под спину. Мутится рассудок. Ощущение, что нечем дышать. Хочется жалобно закричать. Нащупываю нож: пробить лодку. Прорвать сразу в нескольких местах, чтобы спастись от ее смертельного плена. Только надо скорее...
"Постой! Что ты будешь делать без лодки? Вчетвером на одной лодке нам никуда не уплыть. Подожди! Возьми себя в руки!.."
Я страшно устал.
Острые холодные камни давят грудь. Сколько же сантиметров у меня еще в запасе, когда в лодку хлынет вода?
Осторожно протискиваю руку за борт. Еще что-то есть, по крайней мере, сантиметров восемь. У другого борта, может, немного больше, а может, меньше.
"Сантиметров восемь... Еще значит, есть какая-то надежда. Отдохни немного, и продолжим эту проклятую работу".
- Что ты молчишь?
- ...
- Что ты молчишь? - это Володя.
- Отдыхаю. Вдавило в потолок.
- Ты уж как-нибудь постарайся...
- Постараюсь. Дайте отдохнуть. У меня нет сил оторваться от потолка.
"Как только в лодку хлынет вода, поворачиваюсь, ударяю ножом в левый борт. Во что бы то ни стало нужно суметь перевалиться через него. Это самое трудное. Потом поглубже нырнуть и повернуть назад..."
Нет! Только не назад! Единственный путь - вперед. Потом попробуем перетащить спасательный круг, Может, где-нибудь поблизости наши. Только не назад! Тогда не останется ни одного шанса.
"Как только в лодку хлынет вода..."
Нет! Об этом не надо даже думать. Иначе все. Лучше захлебнуться. Тогда у ребят еще останутся какие-то шансы. Они могут начать все сначала.
- Ну и что? - не терпится им.
- Да идите вы к черту! Дайте отдохнуть.
Они ждут.
Им трудно ждать. Но они ждут, потому что ничего другого им не остается делать. Они молчат.
Все сейчас зависит от того, смогу ли я пройти через эту проклятую дыру. Все сейчас зависит от этого. Я должен как следует отдохнуть.
"Как только в лодку хлынет вода..."
Нет! Мы должны вернуться на Землю. Только не растеряться!
- Ну, пошли! - говорю себе.
Закрываю глаза, упираюсь коленями в потолок отыскиваю в нем щель, изо всех сил тяну ее к подбородку.
Лодка вздрогнула, противно заскрипела по камням - щель на пару сантиметров приблизилась моим глазам.
- Ну, пошли!
Еще пара сантиметров. - Ну, пош-ли!
В лодку где-то сбоку громко сочится вода.
"Когда в лодку хлынет вода..."
Нет, ни в коем случай нельзя делать этого. У ребят не останется ни единственного шанса.
"Когда в лодку хлынет вода..."
Подожди! Это еще не все. Ведь вода пока только сочится. Попробуй еще продвинуться вперед. Может, вода перестанет течь. Или уж скорее все кончится.
- Ну, пош-ш-шли!
Щель у самых моих глаз, вода струится еще больше.
- Ну, пош-ш-шли!
Щель у моего подбородка. Вода струится еще сильнее.
Она уже залила мне спину и добралась до ног.
"Когда в лодку хлынет вода... Только на нож нужно будет навалиться всем телом, чтобы дыра получилась как можно больше. Только тогда я смогу вырваться".
"Нет! Ты не сделаешь этого! Подожди, не тяни! Сначала выкинь нож! Выкинь, чтобы тебя зря не мутили эти мысли!" - приказывал другой голос.
"Он тебе еще пригодится. К тому же подарок", - отчаянно и мягко убеждал первый.
"Нет, выкинь!"
Протискиваю руку с ножом за борт.
"Викинул?" - "Нет еще".
"Выкинь!" - "Выкинул".
"Выкинул? Теперь тяни! Ничего другого теперь тебе не остается делать. Тяни!"
Нащупываю в потолке новую щель. Снова тяну ее к глазам. Прислушиваюсь к струйке воды - когда она, наконец, превратится в поток.
Что сейчас на Земле? Солнце? Ночь? Снова идет дождь?
Вдруг вспомнил осиновый лист в моей записной книжке. Перед глазами закачались дождливые леса, запахло полынью. И бесшумный ветер рвал желтые пряди берез. Где ты сейчас?
Тяну к подбородку новую щель. Что это? Почему больше не слышу воды? Что это? Галлюцинации опять? Или уже лодка полна?
Тяну щель. Лодка идет легче. Вода не льется.
Тяну смелее - вода больше не льется. Лодка идет уже совсем легко. Уже больше не приходится отталкиваться от потолка. Уже свободно перебираю по потолку руками. Уже не достаю до потолка. Ошеломление сажусь.
Еще не решаюсь включить фонарь. Неужели я прошел эту проклятую трубу? Неужели я все-таки прошел? Тогда мы спасены.
Сижу в полузатопленной лодке в ледяной воде. Ее надо срочно вычерпать, но у меня нет сил. Перед глазами мокрая полынь, бесшумные пряди берез.
- Саша!
У меня нет сил ответить.
- Са-ша!
Хочу ответить, но у меня не хватает на это сил. Я готов заплакать.
- Я прошел! Я прошел! - говорю я шепотом и в бессилии опускаю руки прямо в воду.
Они не слышат. Они что-то кричат. Но я ничего не могу понять. Вода струится по моим щекам вперемежку со слезами. Лодка чуть держится на поверхности, я по пояс в ледяной воде. С трудом заставляю себя проглотить несколько глотков спирта. Нет, все! Больше сюда меня не затащить никаким чертом! Нет, все! Лишь бы выбраться!
- Я прошел!
- Что?
- Я прошел.
Неловко каской начинаю вычерпывать воду. Потом беру в руки насос, чтобы подкачать лодку. Распутываю веревку. В каком-то полубреду тащу мешок с Толиной одеждой.
- Готовься, идет Толя!
Толи очень долго нет. Его слишком долго нет.
Заворожено вглядываюсь в тьму. Его никогда не будет. Вдруг слышу всплески. Потом наконец показывается его голова. С трудом доплывает до лодки. Не может в нее забраться. Вода переливается через борт.
- Замерзаю. Помоги! - хрипит он.
Обхватываю его мокрые дрожащие плечи. Прижимаюсь к его бороде. Теперь нас уже двое.
Толю колотит жестокий озноб, спирт не помогает. Достаю из резинового мешка его одежду. Она мокрая. Пока он одевался, вымочил ее совсем. Бьет жестокий озноб. С ним ничего невозможно сделать. Просто нужно как можно быстрее отсюда уходить.
- Идет Коля!
Его нет еще дольше, чем Толи. Втроем в маленькой лодке не хватает места. С Аксенова под нас текут потоки воды. Окоченевшие руки не держат веревку. Этой пытке, кажется, не будет конца.
Теперь по ту сторону дыры остался только Володя. Это самое жуткое - остаться одному по ту сторону.
- Ребята, вы подождете меня? - кричит он.
- Ну, конечно!
- Вы подождите меня.
- Да куда мы уплывем на одной лодке? Она чуть держится на воде. Скорее иди, мы замерзаем.
- Сейчас.
Нас бьет жестокий озноб.
- Ну, где ты там?
- Ребята, не могу. Застрял.
- Давай как-нибудь, мы совсем замерзаем.
- Не могу. Тащите за веревку! Будь что будет!
- Не дури! Порвем лодку. Мы никуда от тебя не уплывем, отдохни и попробуй снова...
Наконец, все четверо по эту сторону сифона. Теперь скорее на Землю!

Теперь скорее на Землю! До нее еще очень далеко. Без передышки налегаем на весла. Кроме того, что мы торопимся, это единственный способ хоть немного согреться. То и дело натыкаемся на стены. Нам еще не верится, что выбрались из западни. Все еще не верится, что пропасть так просто выпустит из своих смертельных объятий. Мы очень слабы, и она еще может подстроить какую-нибудь пакость. Плывем молча...
Потом увидели свет. Это был обыкновенный свет фонаря. Но нам он показался чудом. Долго не могли поверить в него, он все еще казался миражом, пока встречная лодка не поравнялась с нами. Это были Рудик и Бобров.
- Где вы были? Мы уже перестали искать. Проплыли по всем галереям. Решили, что все. Сегодня поплыли просто так, как бы проститься. Где вы были?
- Потом, ребята. Потом.
И, видимо, столько отчаяния и усталости было на наших лицах, что они больше ни о чем не спрашивали. Растерянно смотрели, как дрожащими руками мы рвали черствый хлеб.
И мы гребли снова. Теперь нас уже было шестеро. Но нам все еще не верилось, что сможем вернуться на Землю.
- Дважды спускались по реке. И никаких следов. На завтра назначили подъем, - на коротком привале рассказывал Рудик. - В лагере в последнее время никто не спал. Все чудилось, что плывете. Поднимались посреди ночи - никого нет. Тогда Степаныч назначил срок, - если еще через двое суток не найдем, - все. Только никак не могли понять, что случилось. Если утонули - что-нибудь да плавало бы на поверхности... Степаныч совсем перестал разговаривать. Сутками ходит по берегу взад-вперед. Или сядет к примусу и молчит. И все глотает какие-то таблетки тайком...
Потом мы вышли из лодок.
Это была еще не Земля. Но под ногами больше не было жидкой мертвенящей тьмы. Это была еще не Земля, но твердь под ногами была первым вестником той теплой и прекрасной Земли, на которую мы надеялись вернуться.
Борька полез обниматься. Степаныч молча протянул мне руку. Как он сильно постарел за эти дни!
- Как вы себя чувствуете? - спросил я его.
- Теперь лучше, - через силу улыбнулся он. - А то немного занемог. Да еще вас потеряли...
Я забрался в палатку, влез в чей-то - сухой! - спальник и мгновенно заснул.
Проснулся оттого, что рядом то и дело ворочается Степаныч. Не знаю, сколько часов я проспал, но догадываюсь, что очень много.
- Что с вами? - спрашиваю Степаныча.
- Немного ноет нога. И шалит сердце. Не знаю, как завтра буду подниматься.
- Поднимемся. В крайнем случае, вытащим на веревке. Все будет хорошо.
- Главное: подняться из этого колодца. Там мне будет легче - суше и нет тумана. Там уж как-нибудь.
- Поднимемся.
- Вы знаете, сколько часов вы проспали?
- Нет, но думаю, что много.
- Двадцать. Остальные еще спят. Анатолий Александрович, правда, вставал, сходил к колодцу и снова лег. Боюсь, что это моя последняя экспедиция. Никогда еще я не был вам обузой. И вот, надо же, совершенно на ровном месте подвернул ногу. Видимо, пора на отдых.
- Ну, что вы! Это с каждым из нас могло случиться. Устали не только вы. Устали все. Все чуть держатся на ногах.
Степаныч вздохнул. За брезентовой стенкой глухо гудела река. Я думал о Земле. Я никак не мог вспомнить запах полыни.
- А я было уже совсем решил, что вы погибли, - сказал Степаныч.
- Мы и сами так считали.
- Согласитесь, все-таки удача всегда сопутствовала нам. Только бы не сглазить.
- Да, - говорю я уже во сне. - Может, и завтра повезет.

Где-то глухо, далекий, прогрохотал обвал. Тревожно встряхнулась тьма. По крыше палатки застучали крошки глины. Выскакиваю из палатки. Натыкаюсь на Аксенова.
- Нечего тянуть! Надо подниматься, - говорит он.
- Давайте!
Мы больше не можем здесь оставаться ни на минуту. Скорее на Землю! Знаем, что перед последним броском нужно как следует отдохнуть, но ничего не можем с собой поделать, нас уже ничто не может остановить. Чувство, словно вот-вот что-нибудь обрушится или откуда-нибудь хлынет вода. И это - когда мы уже недалеко от Земли! Даже горячая пища и спирт больше не греют.
Я боюсь прикоснуться к стенам, они покрыты сырым студенистым налетом, и меня всего передергивает от отвращения.
Торопливо укладываем рюкзаки. Все в грязи. Что не убралось, связываем в палатки. Нужно вытащить все хотя бы из нижнего колодца, чтобы в этом году сюда больше не возвращаться.
До колодца полтора километра. Шатаясь, волоку к нему рюкзак. Впереди меня Рудик и Аксенов. После нашего возвращения они почти ни на минуту не расстаются друг с другом. Разветвление ходов.
Надо идти вправо, Аксенов поворачивает в левый ход.
- Нам сюда, - говорит Рудик.
- Нет, сюда!
- Да брось ты. Я хорошо помню!
- Нет, сюда!
Яростно спорят, скоро спор переходит в ожесточенную ругань. А у меня нет сил остановить их. Не дойдя с десяток шагов до них, отдыхаю, прислонившись к стене.
- Нам надо идти сюда!
- Нет, сюда! Иди, куда хочешь, я пойду сюда, - кричит Аксенов.
- Нет, ты пойдешь со мной!
- Хватит, ребята! Идти нужно вправо, наконец, выдыхаю я.

Тревожный перезвон лестничных перекладин. Неясный свет фонарей вверху. Глухие голоса ребят, оставшихся там. Они пришли к нам с Земли на помощь. Они ждут нас по одному в каждом колодце.
Хочется поскорее привязаться к веревке и бежать, бежать наверх. Но нужно отправить груз н ребят. Меня трогает за плечо Аксенов.
- Я поднимусь вместе с тобой, последним, хорошо? А пока пойду помогать подтаскивать груз.
Удивленно смотрю на него.
- Разреши?
- Хорошо. Володя, начинай подниматься!
- Может, пока пойдет кто-нибудь другой? Здесь еще очень много работы. Например, Рудик. Или Боря. Сейчас он подойдет.
- Нет, Володя, поднимайся! Надо торопиться. Дорога каждая минута. Пока ребята подходят, ты должен подняться, чтобы не создавать пробки. И поможешь ребятам наверху, а мы тут как-нибудь справимся.
Володя поднимается довольно быстро, и я надеюсь, что до прихода ребят успею отправить вверх хотя бы один рюкзак. Володя прошел половину колодца... уступ... щель... до последнего уступа осталось всего лишь несколько метров. Но вдруг тряпичным манекеном повис на лестнице.
- Что с тобой?
- Кружится голова.
- Сухарев, помоги! - кричу вверх. - Тащи за страховочную веревку.
Но Сухарев один не в состоянии вытащить его.
- Подожди, - хрипит Володя. - Не души! Дай немного отдохнуть. Потом пойду сам, а ты будешь помогать.
Поскрипывает лестница, как колодезный журавль. Где-то вверху на ней висит обессилевший Володя. По галерее со стороны палаток гулкое чавканье грязи: кто- то идет. Снова зазвенела лестница. Голос Володи:
- Я пошел. Тяни!
Лестница зазвенела громче, но через пару минут снова затихла.
- Подожди, отдыхаю!
- Сколько прошел?
- Пять перекладин.
Хлюпанье грязи громче. Из-за поворота показалось пятно фонаря. Это Боря.
- Володя поднялся?
- Висит на лестнице. Обессилел. Немного осталось.
- Володя!
- Володя!
- Ну, что!
- Что ты молчишь? Это я. Как твои дела?
- Отстань! Дай отдохнуть!
- Ну, ты уж как-нибудь тяни...
Володя в ответ молча звенит лестницей. Боря снова уходит к палаткам. Мерзнут ноги. Сверху опять:
- Подожди, отдыхаю.
И снова только прерывистое дыхание Володи, шелестящее в пустоте.
Опять зазвенели перекладины. Минута, вторая, третья...
- Володя!
- Володя!
- Я поднялся. Сейчас сбросим веревку.
Привязываю рюкзак. Мерзнут ноги...
Второй рюкзак. Слышу, как он колотится о стены, Вниз летят крошки льда. Третий. Сверху крик:
- Подожди с рюкзаками! - Это Сухарев. - Пришли кого-нибудь из ребят. Выдыхаемся.
Поднимается Рудик. Снова рюкзаки. Потом Толя. У каждого уходит на подъем почти полчаса. Так сколько же нам надо будет времени, чтобы подняться хотя бы из этого колодца? Вокруг меня еще столько груза! Оставить? Нет! Никого не заставить спуститься сюда снова.
Опираясь о ледоруб, подходит Степаныч. Ждем, когда сверху вернется веревка. У него дрожат руки. Крепко затягиваю его в парашютные лямки.
- Ребята помогут. Там, кроме Сухарева, Бобров, Володя и Толя.
- Ну, счастливо вам тут все закончить! - натянуто улыбается он.
- Закончим как-нибудь.
Берется за нижние перекладины лестницы. Суетится.
- Тяните! - кричит вверх.
Но почему-то не тянут.
- Тяните! - кричит он срывающимся голосом.
Веревка наконец, начинает ползти вверх, натягивается и отрывает его от камней. Но опять останавливается. Степаныч медленно вращается рядом со мной всего в полуметре от дна колодца, но он уже совсем забыл обо мне.
- Тяните! - кричит он, беспомощно размахивая руками, но веревка не движется, тянуть очень трудно, ребята устали, а может быть, веревка застряла где-нибудь в щели.
Стою рядом с ним - совсем чужой для него. Вдруг он рывком подскакивает вверх - сразу почти на метр. От неожиданности выпустил лестницу, голова запрокинулась назад, и снова вращается на месте. Долго не может поймать лестницу, веревка тем временем начинает тащить его. Наконец поймал. Медленно поднимается, перебирая перекладины дрожащими руками и одной ногой. Ударяется каской и плечами о стены. Ребята часто отдыхают, и сквозь звон капели слышно его тяжелое дыхание.
Начинает подниматься Боря. Внизу теперь только мы с Аксеновым. Боря поднимается слишком медленно... Застрял на уступе в середине колодца... Уже почти полчаса сидит на нем. Окоченевшие пальцы не держат перекладин.
- Как-нибудь лезь, Боря! - просит его Аксенов.
- Не могу. Кружится голова.
- Лезь!
- Спустите меня вниз. Нет сил. Я лучше останусь внизу.
У меня перед глазами радужные круги. Чтобы избавиться от них, смачиваю лицо холодной водой. Рядом стоит Аксенов, упершись лбом в стену. Вдруг поднимает голову, задыхаясь от усталости и бешенства, кричит:
- Лезь, Борька! Лезь, богом прошу тебя. Мы замерзаем, лезь!
- Не могу!
- Лезь, сволочь! Иначе сейчас поднимусь и набью тебе морду. Лезь! - Аксенов хочет еще что-то крикнуть, во на это у него не хватает сил. - Лезь, Боря! - просит он устало и снова прижимается лбом к стене.

Второй колодец. Никто не помнит, сколько часов продолжается эта пытка. Но мы ведь идем к Земле...

Последний колодец - стометровый. Обычно отсюда виден маленький кусочек неба. Сейчас неба нет. На Земле ночь.
Сижу на ледяных глыбах в ожидании веревки. Чем ближе Земля, тем меньше веришь, что на нее вернешься. Наверно, вот в такие минуты люди становятся суеверными.
Наконец остаюсь один. Теперь только дождаться веревки. Встреча с Землей совсем близка. Но почему так долго нет веревки?
Сверху нарастающий свист. Лед рядом со мной полоснула черная змея капрона. Трясущимися руками обвязываюсь. Спотыкаясь, иду к лестнице, торопливо лезу вверх. Словно сейчас кто-нибудь выйдет из темноты и стащит меня вниз.
Чем выше поднимаюсь, тем больше охватывает страх. А вдруг не хватит сил? Или лопнет веревка? Или сорвется глыба?
Силы совсем покидают меня. Волочусь по лестничным перекладинам за туго натянутой веревкой. По кам ям, сдирая с них мох. Время от времени ребята прекращают тянуть. Я знаю, что они отдыхают и через минуту потянут снова, но в такие минуты у меня не хватает сил бороться с отчаянием. Мне кажется, что ребята не смогут меня вытащить: где-то в щели застряла веревка, она сейчас перетрется об острые камни.

Две звезды ярко дрожат надо мной. Когда я попадаю под уступ, они исчезают, и я до головокружения запрокидываю голову назад, чтобы увидеть их.
Звезд стало несколько. Еще несколько минут - и буду на Земле. Но где взять силы? Почему ребята так медленно тянут?
В лицо ударила теплая волна воздуха. Я задыхаюсь его дурманящей густотой. Еще несколько метров... Еще метр... Всего полметра...
Еще раз подтянуться. Только раз. Только раз...
Я на Земле!
Я на теплой большой Земле!
На четвереньках отбегаю подальше от обрыва, словно он может внезапно обвалиться. Сажусь. Дурею от густоты ночных запахов.
Кто-то распутывает на мне веревку. Стаскивают сапоги, комбинезон. Что-то спрашивают. Но я ничего не могу понять. Я ничего не слышу.
Шатаясь, отхожу еще дальше от пропасти и, раскинув руки, бросаюсь в траву. Земля гудит тихим, теплым гулом.
Я обнимаю ее. Мои губы в земле. Я, кажется, плачу.

далее>>